Чтение онлайн

Когда я подошел к кассе расплатиться за сардельку с винегретом и чай с булочкой, неожиданно обнаружилось, что моей «стипухи» в кармане нет. Объяснив, что забыл деньги в комнате, я извинился и с волнением побежал домой, мысленно пытаясь восстановить цепь событий с момента получения денег в кассе до того момента, когда видел их в послед-ний раз.

Мой анализ привел к твердому убеждению, что «стипуха» обязана быть в кармане и нигде больше. Тем не менее я самым тщательным образом перерыл все свои вещи, лежащие не только в сумке, но и в тумбочке, хотя туда в тот день и не лазил. Денег нигде не было. Понимая, что вновь попал в серьезную переделку, я, забыв всякую щепетильность, прямо спросил у своих соседей по комнате, не брал ли кто моих денег ради шутки. Ребята обиделись, но заверили, что никто из них и в глаза не видел моих денег.

Да я и сам понимал, что эти простые парни из российской глубинки вряд ли способны на такую гнусность. За пару недель, что мы прожили вместе, каждый из них делился с остальными, хотя и делиться-то особенно было нечем: ребята попались примерно моего социального положения, и никому из троих не присылали из дому больше пятнадцати — двадцати рублей в месяц. Получив стипендию, большую ее часть приходилось раздавать за прошлые долги, потом опять занимать до «стипухи». Многие из нас попадали в этот замкнутый финансовый круг…

Так что утрата моей «стипухи» ощутимо ударила не только по мне, но и по ребятам, которые чуть-чуть подкармливали меня, надеясь, что и я отплачу тем же.

Этот месяц прошел для меня несколько легче, чем тот голодный, что я провел во ВГИКе, но его тоже навеки запомнил мой желудок. К счастью, в столовых МГУ был не только бесплатный чай, как во ВГИКе, но и хлеб, и капуста как добавка к гарниру. Наверное, это оплачивалось профкомом университета, чтобы подкормить малоимущих студентов. Во всяком случае, меня это здорово выручило в тот месяц и в буквальном смысле спасло от голода. Я набирал две неглубокие тарелки квашеной капусты, несколько кусков хлеба, два стакана сладкого чая и набивал этим свой желудок.

Понимая, что Вадим Константинович и так сделал для меня немало, да еще из гордости я скрыл от него свою потерю, но однажды на занятиях по физкультуре глядя на мое осунувшееся лицо, он стал допытываться, что случилось и не болен ли я. Стыдясь, я увиливал от точных ответов, но кто-то из ребят не выдержал и сказал, что у меня увели стипендию. Вадим Константинович очень рассердился и впервые накричал на меня, обозвав «неблагодарным мальчишкой».

На следующий день он принес мне путевку профкома в профилакторий, находящийся на втором этаже главного здания на Ленинских горах. Калорийное трехразовое питание, медицинское наблюдение и обследование, тренажеры, бассейн. Целый месяц я поправлял здоровье, до отвала набивая брюхо вкусной пищей.

А когда путевка закончилась, Вадим Константинович вручил мне талоны «на дополнительное питание». По этим талонам я мог питаться или отовариваться продуктами в любой студенческой столовой МГУ на два рубля в день!!! Представляете, целых шестьдесят рублей в месяц! Чуть ли не две дополнительные стипендии!

Эти талоны Вадим Константинович выбил для меня в профкоме МГУ как лучшему спортсмену университета из малоимущей семьи, нуждающемуся в улучшенном питании, и я их получал по пять-шесть месяцев в году. Учиться стало гораздо веселее…

Учеба на химическом факультете запомнилась еще одной интересной историей…

Как-то я познакомился со студенткой психологического факультета из Восточной Германии. Звали ее Хильтрауд Мертен. У нас очень быстро завязались близкие отношения, и мы встречались несколько месяцев. Она увлекалась фотографией, и у меня сохранилось множество ее снимков, на которых запечатлена почти вся история нашего романа. В том же шестьдесят пятом году она пригласила меня к себе в Германию на два летних месяца.

Оформляя поездку, я очень боялся, что Органы меня не выпустят из страны. К тому времени мои спортивные достижения уже привели меня в сборную команду студенческого спортивного общества «Буревестник». То ли сыграла роль хвалебная характеристика университетского «треугольника»: парткома, профкома и комитета ВЛКСМ, поддержанная ходатайством Ректората; то ли тот сотрудник в Органах, у которого находились нелестные сведения обо мне, был в отпуске; то ли там посчитали, что в Восточную Германию меня можно выпустить, но мне выдали заграничный паспорт и туристическую визу.

Семья Хильтрауд проживала в небольшом городке Нойштадт-Глеве, затерявшимся недалеко от Шверина и Ростока. Нойштадт-Глеве расположен у живописнейшего озера, на берегу которого находился и санаторий для больных туберкулезом. Но прежде, чем приехать туда, мне пришлось несколько дней дожидаться Хильтрауд в Восточном Берлине: вышло так не по моей вине.

Я впервые оказался за границей и был просто поражен. Я столкнулся с совершенно другой, очень богатой, по мнению простого советского парня, жизнью. Я видел переполненные дешевыми товарами магазины, со вкусом одетых людей. Мягкое и очень внимательное отношение ко мне абсолютно незнакомых людей.

Особенно поразила повышенная любезность продавцов в магазинах. Я с удивлением наблюдал, как неутомимо носится продавец, готовый терпеливо выкладывать и выкладывать передо мной товары, пока я не выбирал то, что мне понравилось. Если же я так и не выбирал ничего, перед мной вежливо извинялись за то, что не сумели удовлетворить мои потребности, и просили заходить еще. Честно говоря, было приятно.

Когда я приехал в Берлин, Хильтрауд меня не встретила потому, что мое письмо к ней с точной датой моего прибытия, где-то задержалось. Я дозвонился в Нойштадт-Глеве с вокзала, и Хильтрауд пообещала приехать за мной через несколько дней.

По ее совету я обратился в Красный Крест, куда позвонил ее отец, и в связи с малым количеством наличности меня определили в бесплатный пансионат Красного Креста. Этот пансионат представлял собой небольшой домик, похожий на Дом колхозника в СССР. Огромное помещение было сплошь заставлено кроватями. Из жизни в этом пансионате запомнилось только одна шокирующая деталь: ровно в шесть утра, когда, как говорится, самый хрупкий сон, раздавался мерзкий пронзительный женский голос, способный, наверное, разбудить и мертвеца:

— Штейт ауф!

Догадаться, что от нас хотят, было нетрудно: подъем!

Все вскакивали словно ошпаренные, быстро выпивали бесплатную чашку кофе с булочкой и уматывали оттуда до восьми вечера. Я выдержал эту «благотворительность» только два дня. Помог случай: бесцельно бродя по городу, я случайно познакомился с группой американских студентов, которые приехали в Германию как туристы. Вот когда я понял, что мои познания в английском языке настолько невелики, что было стыдно. Правда, нам все-таки удавалось понимать друг друга.