Чтение онлайн

«Животные», – цедим мы сквозь зубы при виде агрессивной толпы, крушащей витрины. «Скотина», – шипим, узнав о неожиданной подлости человека, которому доверяли. «Зверь», – негодуем, сталкиваясь с чьей-то жестокостью. «Похотливое животное», – осуждаем беспринципного человека, чья неразборчивость в связях разбивает сердца и рушит чужие семьи.

Мы применяем эти слова как ругательства совершенно автоматически, не задумываясь, просто в силу извечной привычки разделять живых существ на «людей» и «остальных».

С точки зрения современной науки такое разделение – это косный взгляд сродни глупому и изжившему себя предрассудку.

Массовая неосознанность отвергает любую попытку считать человека животным. Животное воспринимается как бездушный объект, с которым можно творить все что угодно, и такое отношение не предполагает мук совести, которые справедливо возникают от похода в мясную лавку, зоопарк или участия в охоте. Мы предпочитаем оставаться в плену дремучего лицемерного невежества, лишь бы избежать мук нравственной неопределенности.

«Скотина» – синоним нравственной тупости, так мы говорим про человека, моральный облик которого оскорбляет окружающих. Но «скотина» – это еще и общее название для покорных существ, которых человек превратил в фабрики по производству молока и мяса. По чужой воле эти существа влачат суррогатное существование и обречены на неизбежную смерть ради нашей пользы и удовольствия.

«Звери» – это млекопитающие, включая ласковых домашних кошечек, фотографиями которых забит Интернет.

«Похотливое животное» – уж совсем парадоксальное оскорбление из уст существ, занимающихся сексом не ради размножения, но исключительно ради удовольствия [4] . Сексуальные инстинкты большинства животных обостряются только во время брачных периодов, но человек озабочен вне зависимости от сезонов и периодов.

Когда в нашем сознании привычно всплывают ругательства «животное», «скотина» и так далее, мы проявляем свою глубокую уверенность, что человек – НЕ животное; что «мы» и «они» имеем мало общего, что «они» примитивны, безвольны и фактически бездушны.

С точки зрения науки такая позиция выглядит совершенно несостоятельной и устаревшей. Жизнь на Земле существует около четырех миллиардов лет, многоклеточные животные появились 670 миллионов лет назад. Млекопитающие существуют 200 миллионов лет, первые приматы – семьдесят. Семь миллионов лет назад на земле обитала обезьяна, которая была общим предком человека и шимпанзе. Это совсем маленький срок – после разделения веток шимпанзе и людей за семь миллионов лет человек набрал целых 2 % новых генов, а в остальных 98 % мы остаемся той же обезьяной, которая породила шимпанзе, бонобо и человека. Представитель семейства гоминид человек разумный выделился из эволюционной ветки людей только 200 тысяч лет назад. Более 100 тысяч лет наш вид сосуществовал с другими видами людей: неандертальцем, прямоходящим и денисовским человеком, и только последние сорок тысяч лет характеризуются «интеллектуальным взрывом» – сапиенс резко стартовал, заселяя Землю и демонстрируя те качества, многие из которых поспешили объявить уникальными.

Говоря о происхождении нравственности, мы в качестве ее основы начинаем исследовать животный альтруизм, и для многих подобная постановка вопроса по-прежнему выглядит оскорбительной. «Нравственность не может быть животным качеством!» И далее следует вывод, что если нравственность абсолютно человеческое качество, значит, мы не животные. Следующий шаг в этом рассуждении будет сделать совсем легко: значит, животные и люди – две различные категории, и, возможно, человек не произошел от животных.

В борьбе с креационизмом зоология неопровержимо доказала, что человек – это животное, представитель высших обезьян. Это открытие вывело споры о природе человека на уровень цивилизационной битвы.

Человечество и неосознанно, и вполне сознательно сопротивляется эволюционной теории Дарвина, следствия которой распространяются на религию, экономику, политику, мораль… В данном случае борьба с устаревшими взглядами – это не абстрактный философский диспут, а преддверие ощутимых грандиозных изменений.

Новый подход незаметно меняет отношение человечества к устоявшимся понятиям. Будет справедливо для примера рассмотреть, как отразились свежие взгляды на «виновниках» баталии – животных.

Вопрос неоправданно жестокого отношения человека к остальным животным становится общественным трендом. При всем уважении к подобной тенденции запретительные законы о жестоком обращении с животными выглядят глянцевым лицемерием, пока существует культура избыточного потребления мяса и порожденные ею скотобойни.

Похоже, человечество, вместо того чтобы снять котелок с огня, старательно дует на кипяток, пытаясь его остудить. Борьба с жестокостью по отношению к животным, распространение информации о вреде избыточного мясоедения, помощь диким и бездомным животным – прекрасные инициативы, но они подобны капле воды в жаркой пустыне. Решение этой проблемы лежит не в законодательно-запретительной, не в природоохранной и даже не в культурной сфере. Оно глубже и сложнее. Как бы печально это ни звучало, вопрос о том, как избавить животных от страданий, самостоятельного ответа не имеет. При всем восхищении подвигами защитников животных проблема отношения к животным вторична и автоматически решается при нахождении ответа на более глобальный философский вопрос о сути человеческой природы. В последние десятилетия здесь наблюдаются тектонические сдвиги, ведущие к постепенному изменению массового сознания.

Например, существуют две разные группы со своими идеями. Первая – африканские охотники, которые убивают взрослых шимпанзе и бонобо ради мяса, а детенышей отлавливают ради весьма внушительных денег, которые можно получить, продавая малышей как домашних питомцев. Браконьерство наказуемо, но победить его невозможно – бедность и жадность заставляют людей рисковать.

Другая группа – ученые-биологи, утверждающие, что высшие обезьяны обладают интеллектом и полным набором человеческих эмоций. Распространение этой идеи без всяких антибраконьерских законов поможет сократить убийства шимпанзе. Если грань между человеком и обезьяной размывается, то у охоты на обезьяну появляется привкус убийства человека. А при всей массовости войн и насилия человеку каждый раз приходится искать самооправдания, чтобы преступить моральный барьер убийства себе подобного.

Еще один пример. Никому из нас не придет в голову съесть свою собаку, но мало кто откажется съесть соседскую свинью – существо не менее сложное. Живя с собакой, мы проникаемся ее обаянием, искренностью и разумностью. Мы ее очеловечиваем. Размываем эмоциональную границу между собой и собакой, однако жирно проводим ее между собой и свиньей. Такое очеловечивание, «подтягивание» одного животного в ущерб другому нелогично. Если поднимать собаку до уровня члена семьи кажется наивным, то почему опускание свиньи до уровня ветчины не вызывает отторжения? На каком основании мы приближаем к себе избранных животных и дистанцируемся от остальных, поднимая человека на недостижимый пьедестал?

Считая, что между человеком и животным есть принципиальная граница, мы убеждаем себя, что опускать животных до уровня пищи нормально. Однако вся эта логика рассыпается в прах, как только человек заводит питомца – например, мини-пига [6] . И вот уже невозможно представить своего любимца будущим украшением стола. Эмоции, возникающие у человека по отношению к питомцу, настоящие. Их можно вызвать даже фотографией любимого животного или разговором о его проблемах. Чувства к питомцам реальны, они ощутимо меняют жизнь. Значит, имеют под собой основу, настолько же реальную, как чувства к близким людям.