Биробиджан - земля обетованная
Шрифт:
* * *
Перламутром синим светит ночью край, Перламутром красным светятся утра. Спозаранья слышно, как гремят в тайге Взрывы динамитные вблизи и вдалеке. Там тоску срубают, как старинный бор, Там звенит-гудит уверенный топор. Ну, и так далее, как говаривал Багрицкий, внезапно обрывая чтение стихов.
У Любови Вассерман те же мотивы — беспросветное прошлое и наконец-то обретенный сияющий дом.
Несется поезд вдаль, борясь с ночною тьмой. Звезда уже горит рассветным перламутром. Летит состав туда, где новый город мой, Где в сопках над тайгой широко всходит утро. И все прозрачней высь, путь краше и ясней. Мелькает ширь степей, байкальские тоннели… Встает моя страна в сплошной голубизне, И струи мчит Амур у пограничных елей. Среди зеленых рощ, среди долин и гор Стремглав летит состав… И за оконным светом В последний раз моих воспоминаний скорбь Всплывает, как туман, дробясь в лучах рассвета. В пути еще, минуя Речной изгиб у Вятки, Я вспомнила внезапно Мрак нашей жалкой хатки. И с ней местечко в Польше — Как ветхое кладбище. Я провела в нем детство Без крова и без пищи. Кляня и кровь погромов, И черные руины, Оттуда я бежала Под небо Палестины. Но здесь все тот же голод Грозил своим оскалом. И воспаленным взором Я жадно путь искала. С толпою демонстрантов — Тот путь мой был суровым. Тюрьма глухая стала Моим невольным кровом. Но дух мой не был сломлен — И снова я бежала… Теперь передо мною — Огни Биробиджана. Приводит путь мой к счастью — С трудом и звонким пеньем. И юность расцветает Вторым моим цветеньем. В раскрытое окно кропят росой кусты И свежестью ветвей, расставшихся с дремотой. Как дни мои опять, пройдя сквозь ночь, листы Горят, озарены рассветной позолотой. За маревом тайги и голубых дымов Уже несет Бира течение сквозное. Над нею город мой растет грядой домов, И солнце льет лучи сверкающего зноя.За любовь к этому дому она и получила свои десять лет. Вот то самое роковое стихотворение из следственного дела в более безопасной, книжной редакции времен перестройки.
Хочу, чтоб знали все, всем рассказать хочу: Биробиджан — мой дом, душой к нему лечу. К вам, пахари, творцы, строители дорог: Не где-то — только здесь Любви моей исток. Я среди вас, друзья, трудилась и жила, Писала по ночам, костры утрами жгла И по ночам опять писала о тебе, Мой город у Биры, единственный в судьбе! Так шел за годом год, и не забыть вовек: Болотам и тайге не сдался человек. И вырос у Биры наш светлый добрый дом, В котором мы с тобой, счастливые, живем! Пусть юность пронеслась, как бирская вода, Но город молодым остался навсегда. И я хочу друзьям напомнить об одном: Биробиджан — мой дом, И песнь моя — о нем.Как видите, сакраментальной строки — «люблю свою страну Биробиджан» — уже нет.
* * *
Арон Вергелис в моих глазах всегда был фигурой несколько комической — главный редактор декоративного журнала «Советиш геймланд» («Советская родина»), тогда как мой еврейский папа Мотель Аврумович накрепко внушил мне, что все мало-мальски стоящие евреи давно уже перешли на русский, за идиш держатся только те, кому не по силам выдержать конкуренцию с «нормальными» поэтами и прозаиками. Надеюсь, папа был не совсем прав в своей предвзятости, но и «Литературная энциклопедия» насчет Вергелиса не вдохновляет: в центре стихов В. — становление характера сов. человека, В. воспевает героизм сов. воина и строителя…
Тем не менее места среди певцов Биробиджана Вергелис безусловно заслуживает.
Родившийся в тайге
Мой брат, родившийся в тайге Биробиджана, С рожденья знал пути в лесах наверняка; Дремучая тайга и в сумраке тумана Была ему ясна, как степь для степняка. Он был, как юный кедр, не тот, что пересажен В угрюмую тайгу, чтобы сродниться с ней, А тот, что из земли здесь вырос ростом в сажень, Вцепясь в тяжелый грунт сплетением корней. Его отцы прошли по всем дорогам мира, Чтоб не пришлось ему скитаться на возах, И нету для него родней реки, чем Бира, Он любит этот край, как любит степь казах. Здесь он родился, здесь переболел он корью, И терпкий сок берез сосал, как молоко, И в шелковой траве зеленые нагорья Его, запеленав, баюкали легко. Тайга крепила рост его зубов молочных Пахучею смолой и корешками трав, И ветви в колыбель тянула, чтоб неточный, Неверный первый шаг он сделал, не упав. Она вела его, как нянюшка, играя, В атласный мир листвы, где мог он без конца Свистеть и щебетать, дразня и повторяя, Такого же, как он, задорного певца. Медведя мягкий ход, стремительность фазана Узнал и перенял он с самых ранних пор; Река его труду учила неустанно, И вечно юным быть — тысячелетний бор. И тишину дарил ему покой долинный, Движение и шум — гремучий водопад, А сопка — небеса на высоте орлиной; На голубых полях он был простору рад. Медовою смолой и хвоей пахли бревна: В грудь леса врублен был его сосновый дом. В артельный, общий труд с врожденной страстью кровно Он сам — еще малыш — вошел своим трудом. Теперь он великан с могучими руками; Открытое лицо, и взгляд по-детски чист, И бронзовый загар, и кудри — ручейками, Он зорок, как орел, и по-оленьи быстр. И потому, что он, иной удел приемля, Родился, вырос здесь, — переселенца сын, — Он любит этот край, как любит корень землю, Его ветра, леса и шум речных теснин. На юношу взглянув, припомнишь ты нежданно Скитальческую жизнь и ощутишь острей: Вот поросль коренных сынов Биробиджана, Взращенная трудом еврейских матерей! Вергелис пытался (и это сошло ему с рук) привести в некую гармонию тему русского и еврейского подвига: я, дескать, еврей, но одновременно и русский. Вот характерный отрывок из поэмы Вергелиса «Песнь о герое» — Иосифе Бумагине, повторившем подвиг Александра Матросова (это его дочь стоит первой в списке тех, кто отвергал лицемерное сочувствие израильской военщины):
Я русский воин, я еврей из-за сибирской дали. Я в бой пришел с хинганских гор, где вся моя семья, Меня в труде сибиряки умельцем называли, И смельчаком теперь зовут меня в бою друзья. Врагу известно — у меня рука тяжеловата. На русском поле рос и креп мой род из века в век. Я на Матросова похож, как на родного брата, Я русский воин, я еврей из-за сибирских рек. Я родины своей солдат. Я к площадям Европы С боями тяжкими пришел, не сдавшись, не устав. Я с теми, кто под пули шел, сражался, рыл окопы, Россию милую храня, на страже счастья встав. Я волю нес друзьям, врага карая неустанно. Готов гранатой сердце я швырнуть в лицо ему. Я русский воин, вырос я в тайге Биробиджана. Я с теми, кто спасает мир в пороховом дыму!Да, и впрямь изящное решение: «я русский воин, я еврей».
Субэтнос?
* * *
Исаак Бронфман в «Литературную энциклопедию» не попал, но в биробиджанской плеяде он фигура вполне заметная.
Улица Шолом-Алейхема
…Мне дорог этот город. Люблю гудков его Рассветный говор, И звон Биры, И сумерки аллей — Здесь я встречаюсь С юностью моей. И часто снятся мне Костры и ливни, Гул тракторов И перебранка пил. Легли проспектов Солнечные линии В местах, Где зверь таежный воду пил. И не жалею, Что кирпичиком здесь лег я Вот в эти мостовые И дома. Взметнулся город Птицей-песней легкой, И я шепчу Шолом-Алейхема слова: «Смеяться здорово, Врачи велят смеяться!» На площадях цветет сирень, акация. Шолом-Алейхем — это значит «Мир вам!» Что может быть дороже Этих слов! Мой город спит Под небосводом мирным, Укутанный таинственностью Снов. Шолом-Алейхем — Звонкий мастер слова — Любил людей. И был любим он ими. Сегодня мы встречаемся С ним снова На улице, Носящей это имя. Здесь поднялись дома До неба синего, Здесь встали корпуса Заводов новых. Живут здесь люди Честные и сильные — Строители Невиданнейшей нови. Когда рассвет Крыло зари расправит И приподнимет Черный полог ночи, Ему навстречу Двери открывает К станкам своим спешащий Люд рабочий. О, если б мог Шолом-Алейхем видеть, Как труд их светел, Радостен и славен. Он — вечно молодой, Смешливый витязь, Великой Песнью Труд людей прославил. Над городом — Распахнутые дали… — Шолом-Алейхем, люди, Мир вам, люди! И улице мы это имя дали — Она достойна. И всегда так будет. Гешефт
(из фронтовой тетради)
Мне с венграми досталось разделить Победы радость. Было все похоже На то, что мне в тот день любой прохожий Считал за долг улыбку подарить. И я бродил, той радостью согрет, По городку с беспечностью разини, И подошел дорогой к магазину, По случаю нехватки сигарет. А он являл собою пустоту, Среди развалин чудом уцелевший. Да, пуст был он. Но за прилавком плешью Поблескивал хозяин на посту. Хозяин — толст, в ермолочке и скор В движениях — развел руками: видишь… На языке простого люда — идиш — С хозяином заводим разговор. На языке знакомом и веселом Приветствие радушное звучит: — Шолом Алейхем! — мне он говорит. И отвечаю я: «Алейхем шолом!» — Откуда ж вы, позвольте вас спросить? Какие ветры по миру носили? — Как видите, хозяин, из России… — Он на погоны глазом стал косить. — Э-э-э, как же не слыхали! Мир болтлив, Как тот раввин из нашей синагоги. Мой дед едва унес оттуда ноги, Когда еще, хи-хи, Я был соплив. Вы скажете, он подобру сбежал? Его богаче не было в Одессе! А вы — откуда? Извините, если… — Есть город там такой — Биробиджан… — Ах, — будто треснул на зубах орех, — Туда же можно ехать на кончину! Тайга, медведи, небеса с овчину… Простите мне, хи-хи, мой глупый смех… — И он, повеселев и поблажев, Прошелся за прилавком, подбоченясь… — Еще вопрос имею к вам, почтенный: Какой вы там имеете гешефт? То на меня он весело глядел. То зло — на автоматную гашетку… — Простите, — отвечаю, — но гешефтом В знакомом идиш я не овладел. — Как можете шутить, — скривил он рот. Но вот опять затараторил бойко: — Мы магазин имеем? Маслобойку?.. Чем делаем свой маленький доход? Тут я захохотал — о, бизнесмен! Лицо дельца враз вытянулось тупо. — А мой гешефт понять вам недоступно! Простите мне, — ха-ха! — мой глупый смех. Спросить позвольте: вы давно с Луны? Я вижу бизнес вам проел печенку. Вы все еще — хозяином лавчонки, А я давно — хозяином страны. Я — тракторист, хозяин. Я пашу — И пышен хлеб мой на столе Отчизны! Вот это, я сказать вам должен, — бизнес. О чем я, кстати, и стихи пишу. О, у меня богаты закрома, Засыпанные этими руками! Но час пришел — бороться с сорняками Нас призвала история сама. А как живем, так тот напрасен спор: Что спорить, если прежде не увидишь?.. Тем кончился на языке, на идиш, Приятный обоюдно разговор. Боюсь, это его последний разговор и с российским читателем…
* * *
Эммануила Казакевича, автора знаменитой «Звезды», рекомендовать не нужно. Хотя, может быть, и стоит задуматься, почему он не вплел в свой шедевр никаких еврейских мелодий. В расчетливости геройского разведчика, пробивавшегося на фронт с риском загреметь в штрафбат, заподозрить трудно. Скорее всего, он стремился в своей балладе избежать психологической и идейной усложненности, с которыми неизбежно связана еврейская тема.
За свою военную прозу Казакевич дважды награждался Сталинскими премиями, но его идишистский биробиджанский период сегодня совершенно забыт. И может быть, напрасно. Советую прочесть его стихотворение и маленькую поэму 1936 года. Как минимум, это документы эпохи.
Земля, на которой я счастлив
Я, коня не седлая, Взлетел на него. И шарахнулись в стороны Синие тени. Я наметом лечу Среди сказочных гор По обильному августу В рыжем цветеньи. От Биры до Хингана, Коня горяча, Мимо пасек, Пропахших медвяным настоем, Сквозь смолистые запахи Кедрача Я лечу. И я вижу — Земля моя строит. Мне навстречу Выходят мои земляки. Я приветствую их, Поздравляя с успехом… — О-го-го! Возвращается из-за реки Их ответ многократным раскатистым эхом. И девчата с полей Мне помашут вослед. Тракторист улыбнется Приветливо, щедро. Я люблю свою землю! Мне мил белый свет! В зимовье нахожу Я смолистые щепки. Сухари. И хрустящую Соль в туеске. И заботу о том, Кто придет сюда следом. В моем сердце Нет места старухе-тоске, Залита она ярким Улыбчивым светом. Я наметом промчусь По родимой земле, Да, она для меня! И, как тысячи радуг, Расцветает в душе, Расцветает во мне Неизбывная, полная свежести, радость! Становлюсь я похожим На эти края. Не прохожий, А общего дела участник. Полюбила меня, Присушила меня та земля, На которой я счастлив! Начинается город
Маленькая поэма
1
Когда под сердцем трепетным комочком Забьется песня, торопясь наружу. В минуты эти мне теплее ночью, И сад отцовский расцветает в стужу. Я выхожу на площадь, как в поля, Июльской ночью, пахнущей укропом. А подо мной вращается Земля, Наматывая, будто нитки, тропы. В такую ночь хожу я и смотрю На край, что мнился мне таким далеким. И предо мной встают, как на смотру, Его хребты, поля, разливы, реки… Меня облепит колдовская тьма. А купол неба в дырах, будто сито. И сознаю я сам: О, как я мал Пред тем, что не забыто, не избыто. Пахнет в лицо мне запахом жилья И свежим хлебом, на поду печенным. И заблужусь в ночном сияньи я, Приду к речной воде, густой и черной. По утреннему городу спешу К столу редакционному простому. За ним совсем немного лет пишу О тех, кто этот город нынче строит. Вот обогнал я одного из них И на ходу взглянул в лицо пытливо. Ты — человек. Приподнят воротник. Улыбка — белозубейшее диво. Я тороплив. Мне многое увидеть, Мне многое запомнить суждено. Вот новый дом встает, как в сказке витязь. Вон вальс плывет в открытое окно. От радостных улыбок в мире тесно, Легли дороги, в дальний путь маня… Проходят люди, и не слышат песни, Что родилась под сердцем у меня. Поделиться с друзьями: