Чтение онлайн

Опасность возмущения восточных провинций империи побудила Франца-Иосифа отклонить предлагаемый Россией проект, что подтверждало отказ от политики «доброжелательного нейтралитета» лета 1853 г. Переход Австрии в стан противников России стал очевидным. Пруссия фактически тоже отклонила предложения России. Ее положение, однако, отличалось от австрийского. Если Франц-Иосиф заявлял, что будет руководствоваться интересами своей монархии, то Фридрих-Вильгельм IV подчеркивал, что не даст вовлечь себя в войну против России [208] .

Бисмарк был удивлен таким исходом миссии графа Орлова, но считал его положительным для интересов Пруссии, поскольку она не разрывала отношения с Россией. В письме Мантейффелю он повторял: «Не вижу никаких мотивов, чтобы каким-либо способом умышлено увеличивать между нами и Россией трещину, которая и могла непреднамеренно возникнуть при расхождении в наших интересах» [209] .

Однако на фоне вступления 27 марта 1853 г. в русско-турецкую войну Великобритании и Франции дипломатическая «трещина» между двумя странами, которой так боялся Бисмарк, стала увеличиваться. Этому также способствовало подписание четырьмя державами нового венского протокола 9 апреля 1854 г. [210] (вошедшего затем в основу Парижского трактата) и выгодного австрийской стороне [211] австро-прусского союзного договора 20 апреля 1854 г., против которого выступила Россия [212] .

В этой связи представляется важным обратить внимание на две диаметрально противоположные точки зрения в отношении договора 20 апреля, вернее, его значения для Пруссии. Так, прусский принц Вильгельм писал своему брату, Фридриху-Вильгельму IV: «Пруссия при этом не должна забыть, мне бы этого хотелось, что договор 20 апреля был подписан ею как великой державой, в интересах Европы, что Германия была лишь приглашена присоединиться к нему, что тем самым европейские интересы стоят для Пруссии на первом месте, а (интересы – В. Д.) Германии – лишь на 2-м месте» [213] .

Разительно отличалась от такой точки зрения позиция Бисмарка. Прусский дипломат считал ошибочным культивировать образ великий державы фактом участия в подписании европейского договора, положения которого не соответствовали истинным государственным интересам Пруссии. Не видимость участия в европейских делах, а отстаивание собственных целей в международных отношениях соответствовало, по мысли Бисмарка, статусу великой державы. В этой связи прусский дипломат полагал, что договор 20 апреля противоречил государственным интересам Пруссии, поскольку осложнял прусско-российские отношения. В наброске сообщения, предположительно, Мантейффелю, он писал следующее: «Устье Дуная представляет для Германии очень малый интерес. Адриатическое море, господство Англии над Ионическими островами и Мореей – в 10000 раз меньше» [214] .

В своих воспоминаниях Бисмарк делился разработанным им в то время контрпланом: «Выставить «66 тысяч человек <…> не у Лиссы, а в Верхней Силезии, чтобы наша армия могла перейти одинаково легко как русскую, так и австрийскую границу, в особенности, если мы не постесняемся и выставим негласно гораздо более 100 тысяч человек. Имея в своем распоряжении 200 тысяч человек, его величество был бы в тот момент господином всей европейской ситуации, мог бы продиктовать условия мира и занять в Германии положение, вполне достойное Пруссии» [215] .

Этот план учитывал и российские интересы. Бисмарк писал, что расквартированная русская армия в 200 тысяч человек могла быть переброшена в Крым, «она бы приобрела решающее влияние на создавшуюся там ситуацию, но положение на австрийской границе не позволяло осуществить такой поход». Русская и австрийская армии стояли на границе друг против друга, блокируя взаимные передвижения. И хотя в таком случае «Пруссия имела возможность дать своим содействием перевес любой из них» [216] , Бисмарк считал, что, вне всякого сомнения, логичным было бы выступить на стороне России. Он писал Мантейффелю: «Необходимо всеми средствами оградить нас от любого выступления против России, поскольку с первым пушечным выстрелом в ее сторону мы окажемся в зависимости от возможности договоренности между Парижем и Петербургом» [217] .

Берлин стал обращать все больше внимания на Россию с лета 1854 г., когда возросла угроза военного столкновения входящих в Придунайские княжества австрийских войск с отступающей из Силистрии российской армией. Бисмарк писал, что «номер выигрышного лотерейного билета можно вычислить с большей точностью, нежели ответ на вопрос, будет ли война или нет» [218] . «Тот, кто сейчас думает об отдыхе, – писал он сестре, – будет рассматриваться как совершивший покушение на всемирно историческую задачу германской конфедерации» [219] .

Наметившийся отказ Пруссии от участия в невыгодном для нее конфликте с Россией был усилен новостью о том, что Горчаков представил в Вене российский проект мирного урегулирования конфликта. Этот проект удовлетворил Берлин [220] , после чего Пруссия отказалась участвовать в конференции великих держав по рассмотрению российских предложений. По словам Чичерина, «Пруссия вышла из дипломатической коалиции <…> Это было поворотной точкой для Пруссии. С того момента началось положение обособленности» [221] .

Исключительную правильность такого поведения Пруссии Бисмарк сравнивал с ошибочной, по его мнению, политикой Австрии. Он писал Мантейффелю: «Любая концессия, добытая Австрией у России силовым путем, заставит Россию ждать момента, когда она сможет взять реванш, будучи союзником врага Австрии» [222] .

Осенью 1854 г., когда в европейской политике шло обсуждение французского проекта «4 пунктов» для вступления России в мирные переговоры, сообщения Бисмарка о России и Восточной войне стали более редкими. Однако о ключевых событиях войны он все же писал. В конце сентября он передавал в Берлин слухи, заполнившие все салоны Франкфурта, о возможной высадке объединенного контингента западных войск под Евпаторией в Крыму. Поражения русских войск в боях при Альме, под Балаклавой и Инкерманом заставили Бисмарка вопрошать в личном письме Герлаху [223] : «Почему русские не имеют больше войск в Крыму? Там находится их единственное уязвимое место, а у них даже нет там флота, так что они должны приходить в ужас даже от трех турецких галер; на любом другом сухопутном направлении враг мог бы пройти без особых потерь 100 миль». Можно предположить, что Бисмарк был не в курсе тех внутренних трудностей, с которыми столкнулась Россия: устаревший российский флот и вооружение в целом, проблемы со снабжением армии и отсутствие железных дорог по стратегическим военным направлениям. Определенным укором звучали его слова: «Создается такое впечатление, что в самой России отсутствует необходимая для управления страной мудрость». Эту фразу можно считать оценкой Бисмарком того потенциала, с которым Россия вступала в войну. Он высоко ценил мужество российских солдат и народных ополченцев, однако с горечью писал о том, что «одной лишь отвагой невозможно устранить все недостатки». По его мнению, нельзя было рассчитывать лишь на храбрость русского народа в противостоянии с таким опасным врагом, которым являлась объединенная коалиция ведущих европейских государств.

Неудачный для Петербурга исход осенней кампании 1854 г. в Крыму, осада Севастополя, ухудшение дипломатического положения России «вынудили гордого российского самодержца скрепя сердце пойти на уступки» [224] , дальнейшие требования в адрес России, по мнению Фридриха-Вильгельма IV, были попросту бесчестными [225] .

Такое изменение в поведении Петербурга, как считал принц Вильгельм, стало возможным лишь после того, как российский император увидел объединенную против России Европу. Такое единство предотвратило, с другой стороны, общеевропейскую войну, которая, как писал Вильгельм, разгорелась бы в 1855 г., используй Россия во второй половине 1854 г. в своекорыстных целях разлад между великими державами. В письме Фридриху Вильгельму IV прусский принц Вильгельм советовал не забывать отправную точку и цель Восточной войны. «Отправная точка, – писал Вильгельм, – высокомерное, несправедливое, чрезмерное требование России к Порте; конечная цель – задача Европы, чтобы Россия вышла из разразившейся вследствие этого войны не победительницей, не той стороной, за которой правда!» [226] В противном же случае, по мнению принца Вильгельма, Россия продиктовала бы Европе свои собственные условия мира, а ее превосходство укрепилось бы не только над Центральной Европой, государства которой едва ли могли оказать действенное сопротивление российскому могуществу, но над всем континентом [227] .

Такой открыто враждебной в адрес России позиции вторило потепление в отношениях между Пруссией и Австрией, которое пришлось как раз на это время. 9 декабря 1854 г. Германский Сейм ратифицировал дополнительную статью к договору 20 апреля 1854 г. между Австрией и Пруссией [228] , на что в очередной раз набросился с критикой Бисмарк, не перестававший тревожиться о перспективе втягивания Пруссии в противостояние с Россией.

Учитывая такое рвение Бисмарка в поддержании прусско-российских отношений, возникает искушение назвать его русофилом. Однако декабрьская переписка 1854 года с Мантейффелем впервые проливает свет на истинное отношение Бисмарка к России и роли прусского нейтралитета в войне. Слова прусского дипломата из письма 9 декабря 1854 г. не могут остаться без внимания: «Я не принадлежу к тем, кто идентифицирует наши интересы с российскими, напротив, Россия нам много задолжала. Окажись война с последней и для нас серьезной, я бы никогда не стал выступать против нее, если бы в перспективе борьбы стояла достойная нас награда» [229] .