Чтение онлайн

В местной газете вышла статья курортного врача, в которой он перемыл косточки всем известным личностям, приезжавшим сюда на отдых. Абзац, посвященный Вам, заканчивается словами: „Женщины Биаррица от него в восторге“ . А меня тут определенно считали Вашей Дамой Сердца — покажите это письмо фрау фон Бисмарк, оно развлечет ее…

А Вы снова стали важным, и политика целиком поглотила вас. Да, я помню, что Вы посвятили себя созданию „великой Германии“. Но исполнитесь иногда и духом свободы вашей племянницы. От этого Пруссии не станет хуже…»

«Они оба были слишком на виду у всех, чтобы их жизнь в Биаррице осталась незамеченной. Среди элегантной пляжной публики сплетни разносились быстро, а злых языков было достаточно. Близость Бисмарка и княгини Орловой дала повод для злоречья. Говорят, что Иоганна даже получала анонимные письма, которые она с отвращением бросала в огонь» (N. Orloff. «Бисмарк и Катарина Орлова»).

Берлин (без даты)

Молодой доктор-еврей осматривал Бисмарка, и Бисмарк сам сказал ему все, как есть:

— Мне всего пятьдесят, а я полная развалина — нервы ни к черту, невралгия, ноги болят, астма. И эти морщины, эти мешки под глазами…

— Хотите мой диагноз? — спросил доктор.

— Знаю! — усмехнулся Бисмарк. — Нельзя столько жрать! Но с этим я ничего не могу поделать. Еда заменяет мне женщин.

Доктор бессильно развел руками:

— Тогда поезжайте в свой Биарриц.

Бисмарк усмехнулся — даже до евреев дошли эти слухи. Нет, он не враг евреям, но… «Должен признать, что свои предубеждения к ним я впитал с молоком матери. И в 1847-м я открыто высказался против предоставления им гражданских свобод. Так что, если они считают меня своим врагом, я прощаю им это. Они даже нравятся мне — при определенных условиях. И в объединенной Германии я не буду против того, чтобы дать им конституционные права, равные с христианами. Фактически, нужно признать, у них же нет своего дома. Они общеевропейцы, они космополиты, кочующий народ. Их родина — Сион, Иерусалим, но сейчас они принадлежат всему миру и рассеяны по всей земле. Бедные, они лишены чувства местного патриотизма. Хотя и среди них можно найти честных и скромных людей… У них даже есть хорошие качества: уважение к родителям, супружеская верность, благотворительность, интеллигентность. И они, конечно, куда успешнее, чем другие, могут делать деньги. Так что было бы неплохо скрестить немецко-христианского жеребца с еврейской кобылицей. Еврейские деньги пошли бы в оборот, и в результате этого скрещения возникла бы очень хорошая порода. Я даже не знаю, что по этому поводу посоветовать моему сыну…»

А по поводу Биаррица врач, конечно, прав — Биарриц подарен ему Господом Богом, это его лучший лекарь.

Брюссель. 3 августа 1865 г.

Сидя у окна, открытого на авеню дэ Фрэ, Кэтти снова писала Бисмарку:

«Дядюшка,

возможно ли, что Вы хотите поехать в Биарриц без Кэтти? Неужто газеты говорят правду? Если Вы так поступите, я Вас никогда не прощу и отрекусь от дядюшки ВО ВЪКИ ВЕКОВ!.. И, вообще, чем вы собираетесь там заняться?.. Мы же, с Божьей помощью, приедем туда только в первых числах октября…

Нет, пожалуйста, можете ехать без меня, но не смейте никого водить в наш грот! Ответьте мне поскорей и скажите, что все это значит.

Адье, злой дядюшка!»

И Кэтти в сердцах поставила такой восклицательный знак, что гусиное перо сломалось и чернила разбрызгались по странице.

Став министром-президентом, «Бисмарк поселился на Вильгельмштрассе в доме прусского министра иностранных дел, где Барбелина — платоническая любовь Фридриха Великого — жила когда-то; и Бисмарк проживал в этом весьма неудобном старом особняке все 28 лет своего канцлерства, постоянно оставляя впечатление у посетителей, что он тут только на постое. Его кабинет выходил прямо в холл-прихожую. Всё и везде было заполнено книгами и всякой всячиной; железнодорожное расписание, русская грамматика и дорогие подарки русского царя — все вперемешку лежало на креслах и столах. Портреты коронованных особ были прислонены к стенам — некоторые годами оставались не повешены на стенах. На втором этаже кое-где даже отсутствовали ковры. Почти не было книжных полок и отдельной библиотеки. Посуда и кухня не соответствовали его положению министра; и когда раз в год Бисмарк устраивал прием для иностранных дипломатов, еду привозили из ресторана. Только винный погреб был на высоте — когда Бисмарк в 1890-м съехал из этого дома, 13 000 бутылок вина были вывезены отсюда за два дня. И это не удивительно, если принять во внимание его заявление, что за свою жизнь он намерен выпить 5000 бутылок шампанского, не считая столового вина и коньяка, не говоря уже о пиве. Правда, Бисмарк построил в саду несколько офисных помещений для своих секретарей…» (А. Тэйлор . «Бисмарк. Человек и Государственный деятель»).

Берлин, без даты

Бисмарк работал дома, когда у парадного входа остановилась почтовая карета. Иоганна вышла к почтальону.

— Гутен морген, фрау Бисмарк. Посылка для министра-президента.

— Посылка? Откуда?

— Из Польши. И письмо из Брюсселя.

— Данке шон, — Иоганна взяла посылку и письмо и принесла мужу в его кабинет.

В халате и с трубкой во рту он сидел у окна, выходящего во внутренний двор, где находились конюшня и каретная, а в саду строилось помещение для слуг и секретарей. На столе перед ним была расстелена карта Европы, на этой карте он своим знаменитым толстым карандашом уже закрасил коричневым (прусским) цветом все бывшие немецкие территории Дании и, задумчиво теребя ус, держал теперь руку над Ганновером, курфюршеством Гессен-Кассельским и герцогством Нассау, окрашенными в серый цвет Австрии.

— Извини, дорогой, — сказала Иоганна, — тут посылка из Варшавы и письмо от твоей Кэтти.

Бисмарк резко повернулся:

— От Кэтти?

И нетерпеливо вскрыл письмо костяным ножом.

Поставив на стол посылку, Иоганна открыла ее. В посылке лежала толстая намыленная веревка, сложенная петлей, а поверх нее — атласный черно-белый бант.

— Боже мой, Отто! — воскликнула Иоганна. — Из-за этой Кэтти поляки тебя убьют!

— При чем тут Кэтти?

— Потому что это из-за нее ты помог русским подавить польское восстание.

— Глупости! Если бы я не помог России, эти чертовы поляки, освободившись, объединились бы против нас с Францией и Англией. Мы оказались бы меж двух огней и тут же потеряли бы Данциг, Торн и, вообще, пол-Германии.

— По-моему, ты маньяк…

Он удивился:

— В каком смысле?

— А с чего ты вообразил, что обязан создать единую Германию?

Бисмарк развел руками:

— А больше некому!

— А я нахожу это совершенно излишним, — сказала она. — От этого одни болезни, зависть и враждебность.

Он усмехнулся:

— Это ерунда! Хуже другое…

— Что?

— Я не поеду сейчас в Биарриц.

— Не поедешь? Но тебе же врач посоветовал, этот еврей…

— Кэтти пишет, что они там будут только в октябре.

— Опять Кэтти?! — взорвалась Иоганна. — Я не понимаю, с кем у тебя роман — с Германией или с этой русской?!

Яростно сбросив со стола посылку, Иоганна вышла из кабинета.

Бисмарк посмотрел на пол. Там лежала веревочная петля с черно-белым бантом. Он подошел к двери и крикнул в сторону кухни:

— Хорошо, в октябре ты поедешь со мной! И я вас познакомлю! Только позаботься о своих платьях, там высший бомонд!

«Внешне Иогнанна не особенно красива, за исключением глаз и длинных черных кудрей. Неглупа, общительна, остроумна… Не блистала ни красотой, ни элегантностью… Воспитывалась в рамках твердых религиозных убеждений. У нее практический склад ума, она добродушна, с чувством юмора. Очень музыкальна, играет почти одного Бетховена. От нее исходит тихое очарование, атмосфера чистоты, сердечной радости и искренности» (N. Orloff. «Бисмарк и Катарина Орлова»).