Чтение онлайн

Настал черед и Княжнину вспыхнуть.

– Воля ваша, пан Сакович, разговаривать со мной или нет. Но прошу вас при мне не говорить о моей государыне пренебрежительно, – отчеканил он.

– Не горячись, пан Константин! – вступился за Княжнина пан Рымша, тративший до сих пор приблизительно поровну усилий на то, чтобы не вывалиться из седла и не потерять нить разговора. – Ты зря обижаешь благородного шляхтича. Ты не видал, как вел он себя вчера перед ратушей! Никакого почтения к здрадникам, которых он, как настоящий рыцарь, все ж не дал побить целой толпе. А за твою глупую горячность, уж поверь мне, он мог бы нас с тобой порубить в капусту и не делает этого только из своего благородства!

«Скорее, из-за пани Ядвиги и ее детей. Не будь их, я бы тебе показал „испорченного самомнением москаля“!» – подумал Княжнин и, не дожидаясь от замолчавшего, но продолжающего пыхтеть пана Константина извинений, ускакал к своему возку, ехавшему позади всех прочих.

Уже по дороге он пожалел об этом. «Ну что уж такого особенно обидного сказал мне этот литвин? – думал Княжнин. – Ведь эту его фразу про москаля можно воспринимать фигурально – такое у него мнение о русских, а я просто один из них. И ничего прямо оскорбительного про государыню он тоже не сказал. Зато он не боится высказать свое мнение, и поэтому с ним интересно спорить. Разве лучше те поляки, которые источают лесть всякому русскому только ради того, чтобы получше устроить свои дела? Зря я на него обиделся, ей-богу, как ребенок. Нужно сие или сгладить, или уж ехать дальше без них». Княжнин был зол сам на себя, а под горячую руку попал Андрюха, мирно спавший в возке, вместо того чтобы… Ну хотя бы повторить польские слова или, вон, надраить походный самовар, в котором не стало былого блеска.

– Я думал, нас поляки станут теперь по дороге чаем потчевать, – оправдывался Андрюха спросонок.

– Они не поляки, – мрачно поправил Княжнин.

Впрочем, недоразумение с Саковичем скоро и легко уладилось.

Когда в середине дня поезд остановился и Княжнин, не торопясь, вышел из возка, чтобы выяснить, по какой причине, его уже ждала пани Ядвига, стоявшая на обочине дороги в короткой шубке, меховой шапке, похожей на гусарскую, с Павликом, державшимся за ее руку. Вот так запросто подошла, чтобы пригласить:

– Идемте с нами обедать, господин Княжнин. Прошу вас, не сердитесь на Кастуся, он всегда горячится, когда говорит о политике, а потом кается. Он о вас очень хорошо отзывался, не знаю, что на него нашло. Мы теперь без вас никуда: вы для нас стража, чтобы не трогали русские военные, им вечно нужны какие-то подорожные.

Ее глаза не просили, а просто весело смотрели на Княжнина. А ее сын просто хохотал, совсем как Кирюша. Ну еще бы: за спиной у Княжнина ему строил смешные гримасы Андрюха.

– Что вы, пани Ядвига, я нисколько не сержусь, – сказал Княжнин. – Ежели угодно, сейчас же пожмем с паном Константином руки.

Это простое рукопожатие, состоявшееся уже через минуту, у сентиментального Рымши вышибло слезу и подстегнуло естественное желание скорее сесть за стол и выпить мировую.

Обедали прямо в поле, табором, отгородившись от ветра поставленными полукругом возками. Молодой «квартирьер» Саковичей Франек все замечательно устроил, включая, кажется, даже собственную личную жизнь в расположенном поблизости небольшом имении, откуда остановившиеся на привал получали всяческую помощь. Хозяин имения приглашал отобедать у него, но Франек убедил его, что в такой солнечный день его господа предпочтут это сделать под открытым небом. В итоге местный пан присоединился к проезжающим, конечно, со своим бочонком хорошего греческого («лаконского») вина.

Все действительно было замечательно, как-то широко и смачно. Франек успел соорудить большой стол, уже уставленный простыми закусками, походные скамьи были накрыты коврами, над тлеющими углями костра в одном котле булькал журек, а в другом томился под крышкой бигос. Под ногами вертелась, умудряясь не мешать, пара крепких собак, взятых в поход ночными сторожами, тут же играли в догонялки Павлик с Андрюхой, засидевшиеся в тесных кибитках, и даже недавно научившийся ходить Алеська бегал за ними, то и дело падая. Княжнину хватило деликатности не отказываться ни от одного из славных угощений, не заостряя внимания на том, что он старается поститься. У военного человека всегда есть на этот случай самооправдание: нельзя изнурять себя постом, дабы всегда оставаться в полной боевой готовности.

Несмотря на выпитую мировую, разговор поначалу не клеился. Только в конце обеда, когда пани Ядвига ушла заниматься вымокшими в тающем снегу детьми, оставшиеся за столом мужчины опять заговорили о политике.

– Вы склонны винить во всех бедах вашего отечества Москву, – сказал Княжнин, желавший все же расставить точки над «і» в начатом с утра споре. – Но так ли это, пан Константин? Не кажется ли вам, что у вас слишком много собственных неурядиц, которые вы уже не в силах были разрешить без вмешательства соседа? У вас всегда кто-то с кем-то не ладит – православные с католиками, католики с униатами, литовские магнаты с коронными магнатами, прусская партия с российской партией… В ваших нескончаемых конфедерациях я уже запутался. Все составляют свои партии, которые чуть ли не в открытую воюют друг с другом, особенно когда доходит до выборов короля.

– Так почему же сосед вмешался как раз тогда, когда мы сами должны были покончить с этими неурядицами? – возразил пан Константин, отставив остывать чашку со слишком горячим чаем. – Хоть я и был против конституции 3 мая по причине, которую вам объяснил, а еще потому, что принята она была как-то тихомолком, пока не было в сейме несогласных послов, – должен признать, что законы в ней были разумными и Речь Посполитая становилась гораздо лучше устроенным и сильным государством, чем была прежде.

– Сосед вмешался, потому что его позвали, ведь вы не станете от этого отказываться? Вы же сами поначалу были среди тех, кто позвал.

Пан Константин явно делал над собой усилие, чтобы не сорваться и не наговорить Княжнину грубостей, как нынче утром. На сей раз ему удалось сдержаться, он будто бы досчитал в уме до какой-то цифры и только потом стал отвечать:

– Вот вы представьте себе, что некая большая семья живет в большом старом доме. И старший в этой семье занят только беспробудным пьянством, а потому заведено верховодить по очереди, и каждый делает что хочет, а стало быть – не делает ничего, и у каждого есть право гадить посреди комнаты. Но однажды глава семьи протрезвел и решил навести в доме порядок: велел одному заняться пашней, другому – скотиной, третьему – повесить, наконец, замки на амбары и сделать забор, чтобы соседские свиньи не лезли в огород. И тогда один из братьев сказал, что не желает подчиняться, что его очередь верховодить, и пожаловался соседу – дескать, помоги, нарушено мое вековое право срать посреди комнаты! И сосед с радостью откликнулся и пришел с бочкой вина и со всей своей вооруженной дворней. И давай увещевать соседа – что же ты, друг, забыл старый добрый порядок? Ну-ка, наливай да пей! И старший в доме снова ударился в беспробудное пьянство, позабыв о начатых делах. Вот только сосед велел ему переселиться в хлев, а заодно и его братьям, потому как в доме недостаточно места для его дворни, которая весело пользуется их имуществом, женами и, конечно, священным правом гадить прямо в доме. А когда тот, кто позвал соседа, стащив у своих братьев все что можно, поинтересовался, когда же сосед отошлет свою дворню домой, тот ему ответил – зачем? Ты же сам меня позвал! А вдруг твоему старшему брату опять взбредет в голову перестать пьянствовать? Я стану гарантом того, чтобы сия беда тебя не постигла. А заборы давай уберем, негоже добрым соседям друг от друга запираться. А если кто на твой дом нападет – так я обороню. Потому как это теперь мой дом!

Пан Константин говорил артистично, будто опытный поверенный в суде, с помощью красноречия выгораживающий своего доверителя. Да, видно было, что судья Сакович умел это делать. Чрезмерно чувствительному и уже немало выпившему Рымше лучше б такого не слышать. Его уже просто душили слезы.

– Как же славно ты представил нашу жизнь, пан Константин, лучше не скажешь! – выдавил он из себя с надрывом в голосе. – Счастье для меня, дурака, иметь соседа и друга, который может все так ясно представить. Вот как мы теперь живем, пропала наша Отчизна!

Сказав это, пан Рымша, словно в подтверждение своих слов, решительно чихнул, понюхав табачку. «Золотая табакерка?» – вдруг подумал Княжнин, вспомнивший тайное наставление, над которым он ломал голову перед отъездом. И тут же сам посмеялся над собственным подозрением: было очень забавно представить пана Рымшу прозелитом – участником тайного общества, да еще последователем мудреной индийской философии.

– Что скажете? – перебил его мысли пан Константин, поднимая кружку с чаем.

– Занятная аллегория, – сказал Княжнин, впечатленный гораздо меньше пана Рымши. – Только, будучи одним из той вооруженной дворни, которую вы здесь живописали, не могу согласиться, что она справедлива. Больно уж сосед у вас вышел неблагородный.