Чтение онлайн

– Запрещаешь? – проворчал Асташонок.

– Хорошее предложение, – улыбнулся Борька. – Что-то мне тоже все осточертело, пускай другие добивают Гитлера – это предел, Максим. Веди нас, Сусанин, над нами Берлин, а Берлин с некоторых пор стал советским городом.

– Кстати, не весь, – напомнил Ситников. – Я не имею в виду только центр. Нашим армиям просто физически невозможно взять под контроль все до единого здания и объекты. Плюс эта чертова неразбериха… Следует помнить, Максим – если мы выйдем сейчас на поверхность, это не значит, что сразу попадем в объятия наших солдат.

– Умеешь же ты утешить, – чертыхнулся мрачноватый Воркун – бывший командир саперного взвода, подтянутый, жилистый, с кустистыми бровями под массивным лбом.

– Может, отдохнем уже? Войне капут, куда спешить, хлопцы? Будем только народ смешить – когда выйдем такими полутрупами в Берлин… – предложил чубатый Лещинский – казак из станицы под Ростовом, бывший начальник штаба танкового батальона, отбывающий наказание за неумение ориентироваться в боевой обстановке (временами Максиму казалось, что все командование Красной армии обязано отбыть срока в штрафных частях – за лето сорок первого, за Кавказ, за Ржев, за Харьков, за Ростов-на-Дону).

– Посмотрим, что наверху, – согласился Максим. – Если все спокойно, полчаса на отдых и попытку почиститься. Стыдно, товарищи офицеры, на кого мы похожи.

Время остановилось. Часы на стене вестибюля показывали начало пятого, развалины окутывала предутренняя серость, но казалось, что не было ночи, не будет дня, а все останется как есть – туман, промозглый ветер, низкие тучи, кубарем бегущие по небу. Время спать всему живому… если оно еще живо. Квартал вокруг станции метро, где бойцы штрафбата выбрались на поверхность, сровняли с землей. Соседний же стоял почти целым. Впрочем, между сохранившимися зданиями чернели груды развалин – авиация союзников еще до штурма сбрасывала на Берлин тяжелые бомбы, и одной такой штуковины вполне хватало, чтобы уничтожить целой дом.

Максим приказал рассредоточиться и не подставляться под пули. Солдаты двигались по тротуарам, обходя препятствия, настороженно оглядывая чернеющие оконные переплеты, подбирая оружие, в изобилии валяющееся на дороге. Шли вроде как на восток. Бойцам казалось, что они попали в обезлюдевшее вчера. Улица выдохлась и молчала. Очень далеко, в центральной части города, еще шли бои, но интенсивность канонады шла на спад. Советских войск на Форценштрассе не было. В противном случае, штрафников давно бы остановили. Солдаты обходили подванивающих покойников. Если и начиналась в Берлине мирная жизнь, если хоронили погибших, разбирали завалы и подметали улицы, то не здесь, а в других районах. До Форценштрассе, потерявшейся в дыму западной части Берлина, у советского командования руки пока не дошли.

– Какое богатство, оцени, Максим, – Шульжин приподнял над головой связку фаустпатронов, перемотанных капроновой бечевкой. Долговязый детина из гитлерюгенда не успел ими воспользоваться – он лежал под цоколем здания, раздавленный куском бетона – в двух шагах от подвальной двери.

– Выбрось эту каку, – проворчал Борька. – Не нужна уже. Я понял, где мы находимся. У меня отличная память на карты местности. Как гляну – так монолитом в памяти, остается лишь выковырять ее оттуда.

– Ты это к чему? – не понял Максим.

– Я вспомнил карту Берлина. Эта улица выходит на площадь… не помню названия, а далее – большая и солидная Больцманштрассе. Майор Агапов упоминал, что Больцманштрассе мы уже взяли. И что-то еще было связано с этой улицей… – Борька мучительно напряг дырявую память.

– Научные институты на Больцманштрассе… – севшим голосом пробормотал Макс Хольдер. – Большие и очень важные для рейх… Да, это так, Больцманштрассе есть недалеко… – он замялся.

– Что-то не так, Макс? – насторожился Коренич.

– Можно, я идти туда? – немец как-то стыдливо показал за спину. – Вы хороший люди… но ведь не все у вас такой, да? Мы отомстить СС, хватит, я сильно устать… Я не хотеть в плен в Советский Союз… я вам много помочь, да? Надо идти в Потсдам, я еще, может, найти… – челюсть у немца затряслась.

Штрафники угрюмо смотрели на него. Всё прошло, они не чувствовали ненависти к этому немецкому парню. У каждого на войне своя личная драма, до которой никому нет дела.

– Конечно, Макс, – кивнул Коренич. – Иди. Ты помог нам. Может, повезет – выберешься. Только каску сними – не красит она тебя…

То, что случилось дальше, было просто невозможно. Война же кончилась, события в метро – уже перебор, все, хватит! Советский солдат – вынослив, неприхотлив и беспечен, но всему есть пределы!

Внезапно послышалось отдаленное урчание моторов – штрафники насторожились, Хольдер икнул и остолбенел. А из-за угла, со стороны пресловутой Больцманштрассе, стали выезжать один за другим три немецких колесных бронетранспортера, выкрашенных камуфляжной краской.

В первый миг оторопели все. В сущности, это было даже логично: война не закончится, пока не пристрелят последнего фанатика; в центре Берлина идут бои; немцы по мере возможностей пытаются прорваться. Но броневиков никто не ждал. Машины быстро катили к солдатам, в них сидели солдаты и офицеры в немецкой форме, фары прорезали дорогу, впередсмотрящие уже заметили людей в телогрейках…

– Ложись!!! – ужасным голосом завопил Максим.

«Пусть проезжают, – малодушно подумал он. – Хватит уже воевать, всех не отловишь…»

Меньше всего сидящих в бронетранспортерах волновала ликвидация «бродячего» подразделения Красной армии. Им нужно было лишь одно: вырваться! Первый БТР прибавил скорость, пулеметчик открыл огонь – и снова начался ад.

Солдаты разбегались, падали, беспорядочно отстреливались. Кто-то нырял в развалины – и откуда только силы взялись? Пули пропороли стену рядом с головой Максима, он оступился и свалился пластом, когда огненный рой закружил над головой. Маленькая колонна, проносясь мимо штрафников, ощетинилась огнем, свинец кромсал развалины, взметнулась пыль. Их снова убивали…

Никто не видел, как в этой свистопляске Шульжин кувыркнулся, спасаясь от выстрелов, прыгнул к связке с фаустпатронами, порвал веревку, раздирая кожу на руках, схватил один из гранатометов…

Колонна уже промчалась, когда вдогонку ей по диагонали понеслась граната с затупленным набалдашником, пробила броню, поразила бензобак. Взметнулся столб пламени, прогремел взрыв, и оранжевый факел слетел с дороги, вонзился в развалины. Снова рвануло, и ошметки бронированной машины вместе с содержимым разметало по горке строительного мусора. Вторая машина вильнула в сторону, но не сбилась с пути, лишь сбавила скорость, понеслась «восьмерками», отчаянно виляя, подпрыгивая на выбоинах. Второй фаустпатрон – взрыв прогремел в паре метров от левого борта, БТР отбросило вправо, кто-то вывалился из него. Водитель тормозил плавно – иначе машина покатилась бы кубарем…

Водитель третьего БТРа, ослепленный яркими вспышками, ошибся: машинально вывернул руль, и бронированное транспортное средство вынеслось к горке развалин, наехало на груду кирпичей и встало, заглохнув. Сидящие в нем стали стрелять, выпрыгивать через борт.

– Огонь!!! – Максим не слышал своего голоса, но был уверен, что орет именно это.

Те, кто выжил в огненном хаосе, яростно опустошали магазины. Подбросило Асташонка – словно пружина попала под задницу; парень заорал, преждевременно бросаясь в атаку. Пуля попала ему в плечо – он дернул им как-то досадливо, мол, как всегда не вовремя, – вторая размозжила коленку, третья попала в голову и опрокинула Асташонка навзничь…

БТР перевозил порядка восьми солдат и офицеров. Они пытались защищаться, но перекрестный огонь не оставлял им шансов. Вывалился водитель с окровавленной головой. Двое или трое попытались перепрыгнуть в развалины – их всех достали на излете. Последним спрыгнул офицер. Он выглядел как-то странно – в солдатской каске, солдатском френче без регалий и с красными штабными лампасами на галифе. Он вскинул автомат – с такой библейской миной, что в другую минуту было бы очень смешно… и рухнул под колеса, продырявленный как дуршлаг.

Пассажиры второго броневика предпочли не вступать в бой. Водитель запустил заглохший мотор, БТР сдал задом и, набирая обороты, покатил на запад по Форценштрассе. Свинец, отправленный вдогонку, никого не достал. Солдаты орали, гневно потрясая кулаками.

– Максим, неужели дадим им уйти?! – разорялся Борька Соломатин, колотя кулаком по броне БТРа. – Сколько наших положили, суки!

– Коренич, там, кажется, генерал был – во втором броневике! – хрипел Ситников. – Фуражка генеральская, мундиры эсэсовские – не простая же солдатня из Берлина бежит.

– Все в БТР! – взревел Максим, тыча пальцем в стальную штуковину, застрявшую в груде хлама; двигатель продолжал работать, его мощности хватало, чтобы выбраться задним ходом. – Кто умеет управлять этой хренью?

– Я смогу, командир! – выплюнул рослый Кувшинников, бросаясь к распахнутой дверце кабины и оттаскивая застрявшего на подножке покойника. – Мы однажды отбили у фрицев целый дивизион таких штуковин, потом порылись в них – интересно же, у нас каждый третий был механиком… В управлении все элементарно, и обезьяна сможет вести, лишь бы бензин не кончался.

Это было отчаянной глупостью и геройством, но так уж устроен русский человек: если его доведут до нервного срыва, то он никак не угомонится, пока лоб не разобьет. Плевать на усталость и конец войны! Ведь столько парней угробило!

А осталось их совсем мало. Плюхнувшись на сиденье рядом с Кувшинниковым, который, манипулируя рычагом передач, выводил БТР из завала, Максим пересчитывал солдат, забирающихся в кузов. Кто-то воспользовался дверцей, другие лезли через борт. Борька Соломатин держался за щеку – кожа на его лице была содрана до мяса. Бугаенко держался за простреленную руку, втиснулся кое-как, бочком, плюхнулся на лавку. Шульжин, глотая сопли, первым делом схватился за поникший «бортовой» пулемет над кабиной, развернул по курсу. Влезли вечно угрюмый Воркун, Лещинский, растирающий глаза, засыпанные пылью. Запрыгнул Кибальчик с горящими глазами – его почему-то решительно не брали пули. Последним втиснулся Ситников, успевший свистнуть позолоченный портсигар у мертвого штабиста и судорожно извлекающий из него сигарету. «Девять человек!..»

Кувшинников уже развернулся, переключал передачу. Трясся стальной корпус, изрыгая из выхлопной трубы зловонный дым. БТР с «генеральскими фуражками» уже светил габаритными огнями далеко впереди, уходил в отрыв.

– Мужики, здесь баба! – ошарашенно вскричал Лещинский, пролезший в заднюю часть кузова.

Кувшинников, сматерившись, завертел баранкой, Максим вскинул автомат. Это был Хольдер! Что нашло на немца?

– Подождать, подождать! – вопил дезертир, подпрыгивая как китайский болванчик. Схватился за борт притормозившей машины, кулем свалился в кузов, завозился, отдавив кому-то ногу.

– Макс, ты решил, что нам по пути? – прохрипел Борька, прикладывая бинт к лицу. – Только хрен тебе, до Потсдама не подбросим, у тебя денег нет!

Макс и сам не понимал, что за муха его укусила. А если понимал, то глубоко в душе, на бессознательном уровне. Он дрожал, нервно щипал себя за лицо, словно удивляясь, почему оно еще живое.

– Подождать… – бормотал он, безудержно икая. – Подождать…

Подождали, а что ж.

Кувшинников уверенно вел машину, объезжая препятствия, и даже что-то мурлыкал себе под нос. Вынесся к станции метро, удачно вписавшись в поворот, устремился за броневиком. А тот не менее уверенно уходил от погони. «Пустынный город! Разве возможно такое? Заброшенные дома, руины, улица, начиненная препятствиями. Никто не стреляет…» – думал Максим. Но что-то было не так, исчезло из сознания все, что было раньше, он стал остервенело растирать виски, разогревая отупевший мозг…

– То есть меня никто не слышит? – обиженно выкрикнул Лещинский. – С нами попутчица, мужики!

«Ах да, вот оно». – Максим вывернулся из кабины, переполз в кузов, полез к заднему борту, расталкивая удивленных солдат. Молодая женщина в военной форме советского образца лежала за канистрами с бензином и запасным колесом, прижавшись спиной к заднему борту. Она извивалась, мычала, хлопала большими глазами. Ее руки были связаны ремнем за спиной, во рту торчал кляп из промасленной ветоши. Русые кудряшки, симпатичное личико, испачканная гимнастерка с погонами лейтенанта, порванная юбка цвета хаки… Солдаты явно тормозили, не веря своим глазам. Женщина напряглась, глаза наполнились кровью, ноги в сапогах уперлись в борт… и она сбросила ремень, стягивавший запястья. Обессилела, затихла. Максим свалился перед ней на колени, вытащил кляп.

– Какая приятная компания, – не совсем уверенно заметил Борька.

Броневик гремел по дороге. Разрушенный мост через канал, понтонная переправа, наведенная советскими саперами. Черная мгла закрыла небо, и все «достижения» рассвета оказались насмарку – темно стало, как ночью. Расстояние между бронетранспортерами не сокращалось, немцы стреляли из пулемета, а Шульжин благоразумно помалкивал – понимал, что на такой дистанции палить можно только в молоко. Женщина перегнулась через борт, ее стошнило. Лещинский и Кибальчик, решившие побыть джентльменами, поддержали ее. Она испустила протяжный стон, стекла на лавку, потеснив оробевшего Хольдера. Макс втянул голову в плечи, съежился – вероятно, впервые его коснулась русская женщина.

– Черт… – выдохнула дама в форме лейтенанта. – Ну и ну! Надо же. Вот так угораздило. – Она судорожно втянула воздух, содрогнулась, словно пришла в себя и принялась с опаской озирать любопытствующие лица. – Не немцы. Вот так угодила я в переплет… Спасибо, ребята… Вы кто такие? Вас не из ада сюда командировали? – Женщина задержала взгляд на Максиме, и он вдруг почувствовал, как заворочалось что-то в желудке, пересохло в горле.

Он пожирал женщину глазами. «Хорошенькая, носик курносый, зеленые глаза, волосы испачканы, но почему бы не отмыть их под струей горячей воды? Не худышка, но и не «ватрушка», под гимнастеркой, в первом приближении, все в порядке…»

– Чего уставились? – испугалась лейтенант, прижала исцарапанные кулачки к груди. Ее глаза перебегали с солдата на солдата, в них было столько жалобы и просьбы… И вдруг вспыхнула: – Вот же черт… Парни, я не с немцами, не подумайте, я у них была этой…

– Пленницей, сударыня, – вкрадчиво сказал Бугаенко, забывший про свою простреленную руку.

– Ну, конечно! – девушка покраснела. – Аня Морозова… О господи… старший лейтенант Морозова Анна Пантелеевна.

– И каких же вы войск, старший лейтенант? – улыбнулся во весь рот Борька. В сочетании с располосованной физиономией его улыбка выглядела просто дьявольской.

– Журналистских… – потупилась женщина. – Военкор газеты «Воин Родины» Анна Морозова, приписана к политотделу 8-й армии. С личного разрешения и благословения генерал-полковника Чуйкова собирала информацию о подвигах воинов 27-й гвардейской дивизии при штурме Берлина… Правда, ребята, я не вру, у меня есть… вернее, был – пропуск, подписанный лично генералом Чуйковым, позволяющий находиться в зоне боевых действий… – она вскинула голову, и рассеялись последние сомнения – она смотрела дерзко, с вызовом, готовая отстаивать свою правду всеми правдами и неправдами.

– Кстати, насчет подвигов 27-й гвардейской дивизии, которую мы уже отчаялись найти, – хихикнул Бугаенко. – Можете писать про нас – не ошибетесь.

– Успокойтесь, Анна, – усмехнулся Максим. – Никто вас не подозревает в сотрудничестве с нацистами, – он покосился на ее запястья, истертые до крови. – Вот только какого хрена, простите, женщина делала на передовой, угодила в плен на заключительном этапе боевых действий? Женщина – военный корреспондент – это в порядке вещей?

– Я знаю еще как минимум двоих, – Анна дерзко задрала нос. – Валентина Леснова из 28-й армии на 1-м Украинском и Раиса Курская на 2-м Белорусском. Это псевдоним, настоящая фамилия журналистки не больно-то красивая – Шуленберг.

И тут ее прорвало! Она боевая, ей 26 лет, она окончила факультет журналистики в Москве! Она умеет стрелять и даже драться (в качестве доказательства продемонстрировала ободранный кулачок). Она окончила ускоренные офицерские курсы, но только в сорок четвертом посчастливилось оказаться при штабе действующей армии – ей и еще троим военным корреспондентам, из которых к сорок пятому году выжил только один, может, слышали про Константина Симонова? Нет?

– Какие же вы, парни, невежды! Не буду тут перед вами растекаться… хотя, возможно, попробую однажды рассказать про героические военные будни солдат штрафного батальона. Но что-то говорит мне, что этот материал не пропустят…

– Послушайте, дамочка, – картинно наморщил лоб Ситников. – Мне вот что интересно. Если существуют героические военные будни, то должны ли существовать героические военные выходные? Вы чем намерены заняться завтра вечером? Если снова, конечно, не угодите к немцам.

Солдаты расхохотались, Анна вспыхнула и чуть не звезданула Ситникову кулачком в лоб. Ей и в страшном бреду не могло привидеться, что она так позорно попадет в плен к немцам! Дивизия стояла в районе Вилмерсдорф, Анна прибыла туда только накануне. Разговаривала с солдатами, с мирными немцами – поскольку способна на бытовом уровне, благодаря факультету журналистики, общаться на немецком. Замполит 436-го стрелкового полка косился на нее как-то странно, но в целом не препятствовал. Люди ей такого рассказали… К сожалению, не для печати. С подвигами у солдат все в порядке. Многие из этих подвигов… тоже не для печати. Мирные жители… ну, ничего, потерпят. Вечером она напросилась в «ночное» с саперами того самого 436-го полка. Солдаты работали в комплексе зданий на западной оконечности Больцманштрассе. Имелось подозрение, что часть строений немцы, отступая, заминировали. Действительно, обезвредили пару мин. Она куда-то лезла, снимала «лейкой», беседовала с охочим до болтовни командиром саперов. Что потом произошло – она до сих пор не понимает. Разомкнулись замаскированные ворота, ведущие в нижнюю часть обследуемого здания, вырвались несколько броневиков. Крики, стрельба. Взорвалась граната – ее оглушило, швырнуло на землю. На ее глазах погиб словоохотливый молодой лейтенант, командующий саперами. Немцы бегали по двору, добивали раненых, ее тоже хотели добить, но какой-то офицер сказал, что эта «красотка» им может пригодиться, приказал грузить ее в броневик и срочно отправляться в дорогу – поскольку, по данным разведки, на Форценштрассе русских пока или уже нет… Откуда она может знать, зачем немцам эта русская «красотка»! Не доложили как-то, а пока ехали, особо не разговаривали, да и ей не до того было, чтобы прислушиваться к разговорам. Пистолет из кобуры изъяли, документы реквизировали, еще и ржали, пока читали…

– Позор какой! – Анна схватилась за голову. – Ну ничего, я им покажу… Оружие есть, парни? – Она подпрыгнула, выудила из-под лавки потерянный кем-то из немцев парабеллум, стала усердно запихивать в кобуру, предназначенную для другого вида оружия. – Подвинься, ты… – неприязненно покосилась на съежившегося Макса. – Немец, что ли?

– Вроде того, – отозвался Максим. – Он свой, хороший. Слушай, ты бы не баловалась с оружием…

– Да кто ты такой? – вскричала девушка, покрываясь алыми пятнами. – Я, между прочим, офицер! А ты кто такой, мать твою?