Чтение онлайн

Бизертяне хорошо знают мой адрес, и бывшие ученики посылали мне своих детей на учебу. Так, тридцать лет после начала моей карьеры с маленькой Марсель, я следила за занятиями ее сына и ее дочери. Часто их приводила ко мне бабушка. Озабоченная их успехами, она знала их отметки, говорила о латинских переводах, сокрушалась о неудачах. Ее праправнуки, которые живут теперь во Франции в благоприятных культурных условиях, знают ли они, что многим обязаны упорству небольшой, скромной женщины без большого образования, любовь и вера в будущее которой никогда ей не изменили.

Так, в 17 лет я начала немного подрабатывать. Я сама покупала книги, одевалась и даже начала собирать деньги, чтобы продолжать учиться в Европе. В те годы в Тунисе не было высшего образования. Зажиточные родители посылали детей учиться во Францию или Италию. Мне казалось очевидным, что в нужный момент я найду возможность поступить в университет. Но до этого надо было выдержать экзамен на аттестат зрелости в колледже «Стефен Пишон», директором которого был Фредерик Сенат. Учитывая хорошие результаты экзаменов по окончании школы Лякор, меня приняли в предпоследний класс колледжа.

Два года, проведенные мною в колледже, потребовали гораздо меньше усилий, чем я ожидала. Девочек было мало, и они держались в стороне от мальчиков, как это требовало в 30-е годы хорошее воспитание. Для меня, выросшей на свободе, это было ново. Очень быстро я подружилась и с одними и с другими, и это было принято как нечто нормальное — никто не знал, что можно ожидать от русских. Даже в окружении мадемуазель Роза, сестры директора, царившей над бельевой для пансионеров, где языки не умолкали, было только замечено без комментариев, что Роджер Казмажор всегда недалеко от маленькой русской. Что касается нашей дружбы с Жоржем Янцевичем, то все считали ее нормальной, так как мы оба были русскими. Мадемуазель Роза была обездоленное существо. Коротышка, полная, с резкими манерами, она хотела знать все, что происходит в колледже и не отдавала себе отчет, что ученики, чтобы над ней посмеяться, рассказывали ей самые невероятные истории. Надо заметить, что сплетни касались больше учительского персонала. Наш преподаватель математики был очень интересный мужчина, и, конечно, ему неизбежно приписывались различные авантюры. Он только начинал преподавать, но мог уже гордиться успехами своих учеников; его отношения с коллегами, к сожалению, носили характер нетерпимости. Учитель истории и географии Боньяр преподавал также немецкий язык: нас было очень мало, так как большинство выбирало английский первым языком. К сожалению, русский можно было держать только вторым языком. Мы учили с Жоржем биографии русских писателей, которые наши мамы для нас готовили. Роджер, который свободно говорил на арабском диалекте, учил, что было тогда редко, арабский литературный язык. Это ему помогло в его будущей дипломатической карьере. Его семья жила в Бежа, когда он чувствовал себя одиноким, то заходил к нам. Был всегда чай, иногда хлеб с маслом-сыром. Мы ходили с ним на лекции в кинематограф «Ампир», где выступали иногда известные писатели. Так, один раз мы слушали Клода Фарера. В классе он никогда не садился далеко, как бы желая дать понять, что я всегда могу на него рассчитывать — что я и делала! Когда я что-нибудь пропускала или забывала, я могла спросить у Роджера и была уверена, что получу ответ. Каждый раз, когда я вспоминаю Роджера нашей юности, передо мной встает, совершенно необъяснимо, увлекательный образ «Большого Мольна». Роджер такой уравновешенный, Роджер верный товарищ, на которого все друзья могли положиться, что было у него общего с героем Алэна Фурнье? Я не ищу объяснений! Я вижу чистое лицо юности, обоюдное доверие, пути, которые расходятся, дороги, которые, казалось, никуда не ведут… и все же приведут к боли и смерти. Но тогда еще все казалось возможным… Надо было только выдержать на степень бакалавра! Экзамен держали в городе Тунис в середине июня. С семи часов утра кандидаты с надлежащими бумагами собирались перед лицеем Карно, улица Сент Шарль. Я приехала накануне с Жоржем. Мы остановились у его отца в Монфлери. Чувствуя, что у меня много пробелов, я старалась до последней минуты их пополнить, в то время как Жорж придерживался принципа «отдых перед усилием». Он даже, чтобы позволить мне повторять, выгладил мою новую кофточку, синюю с красными горошками, предназначенную для этого дня.

Лицей Карно был в те времена единственным центром на всю страну, где сдавали экзамены на степень бакалавра. Перед входом царило необычайное оживление: кандидаты, инспектора, приехавшие из Алжира экзаменаторы и, конечно, администрация лицея. Организация была безупречной. Каждый кандидат мог без труда найти свой зал и свое место за столиком. Два надзирателя на класс: один впереди, другой сзади. В 8 утра принесли большой конверт с запечатанными сюжетами. Каждый кандидат с бьющимся сердцем ждал решающий момент: три сюжета на выбор.

С тех пор прошло много лет и было много других испытаний, но если мне случается видеть во сне, что я стою перед экзаменатором, то это всегда экзамен на степень бакалавра.

Помню мое отчаяние, когда я поняла, что неправильно решила задачу поматематике. Мне казалось, что все потеряно и что нечего продолжать. В глубине души я знала, что это глупо, но я все же позволила Роджеру меня уговорить вернуться на следующий день. На трамвае мы объехали несколько раз вокруг Туниса к большому удивлению контролера. На другой день все пошло гораздо лучше. На физике, как я и хотела, вопрос был по оптике, а задача по электричеству. По французскому сюжет из Мольера… На сердце полегчало, и я уже спокойно ждала результатов. Все трое, мы выдержали письменные экзамены. Устных я не боялась, хотя и знала, что у меня есть пробелы. Мне нравилась эта, несколько лотерейная атмосфера, результаты которой зависели отчасти от меня самой. Можно было выбрать порядок испытаний и даже экзаменатора. «Атмосфера рассчитанного риска». Помню еще, как я долго ждала в зале физики-химии, чтобы прошли несколько кандидатов, которым профессор ставил вопросы из программы предыдущего класса, который я пропустила. Я подошла к нему, когда решила, что пришло время перейти на программу этого года. Я не ошиблась!

— Что вы знаете о телескопе?

Уф! А экзамен по русскому языку! Я могла говорить и говорить и остановилась только потому, что поняла, что экзаменатору трудно за мной уследить. Он поставил высший балл и Жоржу и мне. Он чистосердечно признался комиссии, что мы знаем русский язык лучше, чем он. Но самый любопытный случай произошел с экзаменатором по математике. Войдя в залу, где несколько кандидатов ждали своей очереди, я почувствовала сразу, что происходит что-то необычайное. У доски ученица молча писала под внимательным взглядом пожилого господина, сидящего рядом, в то время, как в глубине класса какой-то молодой человек громко диктовал кандидатке то, что она должна писать. Объяснялось все очень просто. Пожилой господин экзаменатор, профессор Карюс из Алжира, был абсолютно глухой. Молодой человек, который диктовал решения, был студент специальных математических классов, и он диктовал только девушкам. Когда очередь дошла до меня, он не дал мне ни секунды раздумья: «Очертите круг! Поставьте точку вне круга! Нет, дальше!..». Формулы следовали с быстротой, которая могла бы удивить Карюса. Он действительно был поражен: «Мадемуазель, я буду вас защищать перед жюри!» «Браво!» — сказал мне кто-то. Это был председатель жюри!

Для нас с Роджером все кончилось благополучно, но процент выдержавших был небольшой.

В следующем году в Бизерте нас было только одиннадцать человек в выпускном классе. Некоторые, как Роджер и Жорж, уехали в Тунис в лицей Карно. Я никогда больше не видела Али Бен Салема, который потом и станет художником.

Большая фотография выпуска 1932 года колледжа Стефен Пишон. Угол двора, белые четырехугольные столбы, узкие и глубокие проемы дверей, ничего не изменилось. Только дерево было тоньше и листва реже, чем теперь. Но что общего между этими молодыми людьми и девушками, готовящимися к экзаменам на аттестат зрелости, и старыми людьми, которыми мы стали?

Если каким-нибудь чудом эти одиннадцать кандидатов собрались бы теперь на общую фотографию, признали ли бы они друг друга?

Я жалею, что на фотографии нет нашего преподавателя философии Фожера. Он занимался с нами, не считая ни времени, ни усилий. В то время он был еще молодоженом и в конце урока мы замечали, что он бросал быстрый взгляд в окно, чтобы удостовериться, что жена его ждет. Она часто приходила за ним, и они удалялись рука об руку, и чувствовалось, несмотря на шумную толпу, как они счастливы просто быть вместе.

В 30-е годы русская колония совсем обжилась. Одной из причин ее культурного равновесия были музыкальные возможности, создавшиеся между беженцами и музыкальными кругами французского, арабского и итальянского населения. Иногда шутили: «Два англичанина — футбол. Два немца — две кружки пива. Два русских — хор».

Русский музыкальный центр начал свое скромное существование в русском кооперативе в Медине, недалеко от Порт де Франс, на узкой улочке Эль-Карамед в Тунисе. Кооператив занимал подвал двухэтажного дома, и через его затянутые сеткой окна виднелись только ноги прохожих и любопытные глаза ребят.

С утра русские толпились в поисках работы; специальное бюро канализировало спрос и предложения на работу. В то же время здесь можно было выпить чаю, позавтракать и пообедать. А главное, каждый русский не чувствовал себя здесь чужим.

Музыкальная жизнь центра началась в один прекрасный день весной 1921 года: в тот день в кооперативе появилось пианино и мадам Бестержитская торжественно сыграла «Осеннюю песнь» Чайковского. Пианино, взятое напрокат, подняло дух не только у безработных и обездоленных. Все приободрились. Между беженцами оказалось много талантов, и очень скоро организовались музыкальные вечера. По субботам в столовой кооператива выступали певцы, пианисты, гитаристы, балалаечники…

Мадам Зимборская пела выразительным «меццо» под аккомпанемент Брике, пианиста и композитора. Его танго «Черная лилия» производило фурор.

Все, что играл полковник Эрдели, носило трагический оттенок и глубоко потрясало публику. Мадам Бугаева имела более скромный, но очень приятный голос и пела под аккомпанемент гитары. Мартино вносил долю веселья, рассказывая анекдоты и разыгрывая сценки. Артисты превосходили самих себя, и в общем порыве вечер заканчивался грандиозным хором, который, случалось, выливался на улицу, к радости или удивлению прохожих. Даже французская полиция, редкая в этот час, не протестовала, понимая, что надо как-то считаться с этой неизвестной, прекрасной и безобидной силой. В 1922 году большинство русских в городе Тунис нашли работу и кооператив прекратил свое существование. Между тем сформировался «Союз русских ветеранов» и был открыт первый Русский клуб. Вечера по субботам возобновились. В это же время мадам Стародубская дала концерт цыганских песен в зале Данте Алигиери. Ее успех послужил началу русско-итальянской дружбы.