Чтение онлайн

Судя по их словам, в ночь 27 февраля, когда вспыхнула революция, матросы запросто врывались в каюты офицеров с двумя короткими вопросоми: «Отрекаешься от царя? Признаёшь власть Советов?» – и, не получая утвердительного ответа, тут же убивали упрямцев. Говорили, на двух кораблях офицеры успели закрыться в кают-компании и заняли оборону. На одном корабле для них всё закончилось плачевно: двоих убили, троих ранили; на другом – командир, тоже находившийся в кают-компании, рискуя жизнью, вышел к матросам, несмотря на уговоры офицеров не делать этого, и смог-таки прекратить начавшуюся бойню.

Но матросы Ревеля всё же с недоверием поглядывали на делегатов: где слыхано, чтоб так обходились с офицерами?! Да и смущал тот факт, что среди приезжих несколько матросов были явно «ряженые»: форма сидела «не по-нашенски», что опытный матросский глаз определял сразу. И говорили они чересчур умно, гладко и агрессивно: ставили матросам в вину их аморфность и мягкотелость в то время, когда требовалось жёсткой рукой наводить новые порядки. Матросам не составило большого труда вывести на чистую воду таких ораторов и под общий смех выгнать их с кораблей. Двоим же из таковых даже надавали тумаков в качестве прохождения курса молодого матроса – раз уж натянул на себя форму, так будь добр – принимай посвящение, как полагается…

От прибывших делегатов стало известно, что флотом теперь руководит Центробалт [Центральный комитет Балтийского флота, выборный орган управления]. Они же сообщили, что вице-адмирал Непенин был убит предательским выстрелом в спину матросом береговой торпедной базы, причём чуть ли не открыто говорили о том, что убийство это было заказным, выполненным за деньги.

Офицеры, прослышав об этом, укреплялись в мысли, что февральские ужасы, потрясшие флот, были запланированной и тщательно продуманной акцией. Но кто этим руководил? И почему бездействует новое правительство?! Или и его члены в этом замешаны? Ведь, если так, – это явная диверсия. И назвать случившееся иначе в то время, когда страна находится в состоянии войны, невозможно.

Всем этим фактам нельзя было дать объективного объяснения: слухи, один другого невероятнее, плодились день ото дня.

Матрос-делегат, прибывший на «Лихой», недавний торпедист крейсера «Полтава», с офицерами держался делово и демонстративно нагло, личным примером пытаясь привить матросам новую форму взаимоотношений между личным составом команды эсминца и офицерами. Увидев, как вахтенный у трапа козырнул проходившему мимо офицеру, он напустился на него:

– Кому машешь, деревня?!

– Сам ты деревня! – огрызнулся матрос. – Положено, вот и машу.

– Положено! – передразнил делегат. – Отменено отдание чести, как и вставание во фронт, понял! А также запрещено обращение к матросам на «ты» и прочее грубое обращение.

– Хм, вона как… – не нашёлся, что сказать, вахтенный.

– Вам что, про Приказ№1 не говорили?

– Болтают разное, да никто его не видел.

– Ну-ну, сейчас увидите…

Первым делом делегат потребовал объявить общее построение экипажа и в присутствии командира зачитал за несколько дней ставший уже притчей во языцех Приказ№1.

Помимо создания судовых комитетов, преступных послаблений в организации службы и возмутительного умаления дисциплинарной власти офицеров флота и армии (а точнее, лишения их этой самой власти), любые их действия теперь могли обсуждаться на собраниях солдатских и матросских комитетов с вынесением различных вердиктов, вплоть до удаления офицера с флота или из армии. Согласно этому приказу, контроль за оружием и боеприпасами корабля надлежало также передать судовому комитету. Оружие офицерам, по их требованию, выдавать запрещалось – только с разрешения судового комитета. У сейфов с оружием и боеприпасами предписывалось выставить усиленные караулы.

После этого заявления шёпот возмущения пробежал в строю офицеров. Командир, бледный от сдерживаемого гнева, твёрдо взглянул на них, без слов требуя сохранять спокойствие. Потом повернулся к делегату.

– Позвольте-ка, – он взял из его рук лист с отпечатанным текстом приказа, пробежал по нему глазами. – Здесь чёрным по белому написано, что приказ адресован войскам Петроградского гарнизона. Почему вы вводите личный состав в заблуждение? – он исподлобья посмотрел на делегата.

– Это бюрократическая деталь, которая устранится в ближайшее время, – не теряясь, смотрел на него делегат.

Расчёт его был верен: зерно раздора было посеяно принародно, и начни офицеры сопротивляться проведению злосчастного приказа в жизнь, это неминуемо привело бы к тяжёлым последствиям. Скрепя сердце, они подчинились.

Почти каждый день в городе проходили митинги, посещая которые, матросы всё больше напитываясь революционным духом, и противодействовать этому было невозможно: политическая сторона их жизни отныне офицерами не контролировалась – запрещено. Впрочем, как показали недавние события, она и ранее ими не контролировалась по их халатности, за что и приходилось теперь жестоко расплачиваться.

Однако, сколько не пытались прибывшие делегаты разжечь среди матросов ненависть к своим офицерам, это не удавалось. И причина тому была: корабли, базирующиеся на Ревель, в отличие от тех, что стояли в Гельсингфорсе и Кронштадте, с самого начала войны постоянно находились на острие военных действий, и не однажды уже приходилось им участвовать в серьёзных делах. В боевых буднях матросам было не до революционных шатаний, а во все времена ничто не сближало командный состав с нижними чинами более, чем совместная близость к смерти. К тому же, ни о каком рукоприкладстве со стороны офицеров, на которое тоже часто делали ставку делегаты, здесь никто не помнил уже со времён русско-японской войны. Поэтому-то большая часть матросов продолжала относиться к офицерам уважительно даже после февральского переворота. Часто в последующие дни матросы обращались к офицерам за разъяснением сложившегося в стране положения, искренне пытаясь понять суть происходящего, да только офицеры, оглушённые событиями, и сами мало что понимали, твердили заготовленной отговоркой одно: наше дело – службу исправно нести. И хотя разрушительный вихрь беспорядков, всё же, пронесся по улицам Ревеля, оставляя после себя разбитые витрины, избитых полицейских, сея страх, человек несведущий, возможно, даже не заметил бы никакой разницы в организации службы на кораблях базы до и после отречения царя – как будто привычным порядком она катилась дальше.

В середине марта «Лихой» планово уходил в море, чтобы сменить в дежурстве по охране минных заграждений Ирбенского пролива эсминец «Дерзкий».

Во всё время войны немцы не оставляли попыток прорвать минные заграждения русского флота. Приказ о постановке этого злосчастного для немецких кораблей препятствия, под свою ответственность, за сутки до официального объявления войны, отдал командующий Балтийским флотом адмирал Эссен. Четыре минных заградителя под прикрытием главных сил флота за четыре с половиной часа выставили 2129 мин на линии Поркаллауд-Нарген. Это заграждение, защищаемое с флангов береговыми батареями, стало надёжной защитой от прорыва в Финский залив вражеских сил и последующего их десантирования на территорию Российской империи. Годом позже, для защиты Рижского залива, был также заминирован Ирбенский пролив на юге Моонзундского архипелага.

Для оперативного маневрирования своих сил и охраны минных заграждений, в минных полях были оставлены узкие тропинки прибрежных фарватеров, координаты которых хранились в строжайшей секретности.

Много ещё полезного для русского флота смог бы сделать в этой войне Эссен, дальновидный, умный военный, способный увлечь за собой подчинённых, пользующийся среди моряков авторитетом, основанном на искреннем уважении, если бы судьба распорядилась иначе, не оборвав его недолгую жизнь воспалением лёгких. Но пока и первого хода адмирала в этой партии немцам хватало с лихвой…