Чтение онлайн

Кстати, врачам это известно. Они знакомы с этой статистикой. И в редких случаях можно найти врача, который это признает. Питер Ричардс, к его чести, сделал именно так с Трейей и со мной: «Если вы посмотрите на раковую статистику за последние четыре десятилетия, то убедитесь, что никакие наши способы лечения не увеличивают числа вылечившихся пациентов. Это выглядит так, будто на раковых клетках, как только они появляются в организме, написана дата [имеется в виду дата твоей смерти]. Иногда нам удается продлить период, во время которого рак не развивается, но передвинуть эту дату мы не в силах. Если на раковых клетках написано — пять лет, значит, мы можем сделать так, что эти пять лет ты будешь жить и функционировать относительно нормально, но никакие медицинские способы не смогут отодвинуть этот пятилетний срок. Вот почему почти за сорок лет статистика вылечившихся не стала лучше. Нужен какой-то по-настоящему серьезный прорыв в биохимии и генетике, чтобы начался реальный прогресс в лечении рака».

Что же делает среднестатистический врач? Он понимает, что медицинские средства воздействия — хирургическое вмешательство, химиотерапия, облучение — по большому счету, не слишком эффективны, но ведь что-то он обязан сделать. И происходит следующее: поскольку врач не в состоянии контролировать развитие заболевания, он пытается контролировать развитие недуга. Иными словами, он пытается дать толкование болезни, внушая пациенту то, что он должен думать о раке, а именно, что доктор разбирается в его болезни и может излечить ее медицинскими средствами, в то время как все остальные подходы бесполезны или даже вредны.

На практике это означает, что доктор порой будет назначать, к примеру, химиотерапию, даже если знает, что она не поможет. Это стало для нас с Трейей настоящим шоком, но такова распространенная практика. В очень солидном и авторитетном труде о раковых заболеваниях — книге «Своенравные клетки» доктора Виктора Ричардса (по иронии судьбы — отца Питера Ричардса) — автор представляет долгую дискуссию о том, почему при стечении самых разных обстоятельств химиотерапия не помогает, и вслед за этим он утверждает, что тем не менее при тех же самых обстоятельствах химиотерапию необходимо прописывать. Почему? Потому, утверждает он, что это «поможет сориентировать пациента на правильный медицинский авторитет». Скажем то же откровеннее: это отнимает у пациента возможность искать исцеление в другом месте, это помогает удержать пациента в русле ортодоксальной медицины, безотносительно к тому, насколько она эффективна в данном конкретном случае.

Собственно, это не лечение заболевания — это лечение недуга, это попытка контролировать то, как пациент воспринимает свою болезнь, и следовательно, то, какие способы лечения пациент будет выбирать. Суть в том, что способы лечения могут не иметь ощутимого воздействия на заболевание, но они будут воздействовать на недуг, иными словами — на то, как пациент воспринимает свою болезнь: к каким авторитетам он будет прислушиваться, какие виды лекарств будет выбирать.

Одна наша хорошая приятельница, которая была больна раком на поздних стадиях, получила от своих докторов очень настойчивые рекомендации пройти еще один курс химиотерапии повышенной интенсивности. Если она сделает это, сказали ей доктора, с наибольшей вероятностью проживет еще двенадцать месяцев. В конце концов, ей пришло в голову спросить: а сколько, с наибольшей вероятностью, она проживет, если не будет делать химиотерапию? Ответ: четырнадцать месяцев. И при этом доктора рекомендуют пройти химиотерапию. (Людям, которые никогда не сталкивались с чем-то подобным, трудно понять, что похожие случаи происходят постоянно, — и это лучшее свидетельство того, насколько серьезно мы воспринимаем предлагаемые ортодоксальной медициной интерпретацию болезни и способ ее «лечения».)

Трудно обвинить в этом докторов: по большей части они просто беспомощны перед отчаянием их пациентов. Я ни разу не встречал ни одного врача, который вызывал бы подозрения в намеренной манипуляции своими пациентами. В подавляющем большинстве эти врачи — люди невероятной честности, делающие все возможное в невыносимых обстоятельствах. Просто они так же беспомощны, как и мы. Дело в том, что если заболевание — это абсолютно научный предмет, то недуг — это религия. Поскольку рак-заболевание не поддается лечению, докторов вынуждают лечить рак-недуг, и в этот момент им приходится выполнять скорее функцию священников, чем ученых, — роль, для которой они плохо приспособлены и которой плохо обучены. Но среди больных первосвященником единогласно признается доктор.

Здесь мы возвращаемся к тому, с чего я начал: практически вся информация, которую ты можешь получить от честных докторов, состоит из мифов просто потому, что их заставляют действовать не столько в качестве докторов, сколько в качестве священников, манипуляторов смыслами твоего заболевания. Они транслируют не столько научную, сколько религиозную информацию. Соглашайся на лечение, которое назначают они, — и будешь спасен; обратись за лечением куда-нибудь еще — и будешь проклят.

Итак, начиная с первой страшной недели, прошедшей с того момента, когда был поставлен первоначальный диагноз, до начала лечения Трейи — и на всем протяжении последующих неумолимых пяти лет — мы снова и снова сталкивались с необходимостью отделить рак-заболевание от рака-недуга. И пытались найти наилучший способ вылечить заболевание и самый здравый способ осмыслить недуг.

В том, что касается заболевания, мы с Трейей предприняли отчаянный экскурс в онкологию. Начиная с той самой роковой ночи, мы прочитали буквально все, что смогли раздобыть. К концу недели в нашем арсенале было больше трех дюжин книг (в основном медицинские тексты и несколько популярных изложений) и столько же журнальных статей. Мы хотели получить как можно больше чистой информации. К сожалению, большая часть научной информации о раковых исследованиях либо неубедительна, либо приводит в уныние; кроме того, любая информация меняется с устрашающей скоростью.

А еще мы начали тщательное исследование всех доступных способов альтернативного лечения: макробиотика, диета Герсона, лечение энзимами по Келли, методика Бертона, Буржински, психологическая хирургия, исцеление верой, Ливингстон-Уилер, Хоксли, амигдалин, мегавитамины, иммунотерапия, визуализация, акупунктура, аффирмации и так далее (многие из них я опишу позже). И там, где большая часть научной, медицинской информации была либо неубедительной, либо откровенно пессимистичной, большая часть «информации» из альтернативных источников была либо откровенно анекдотичной, либо неправдоподобно оптимистичной. Читая литературу по альтернативной медицине, начинаешь испытывать головокружительное чувство, будто все, кого лечила ортодоксальная медицина, умерли, а все, кто лечился с помощью альтернативных методов, выжили (за исключением тех, кто имел неосторожность перед этим воспользоваться услугами ортодоксальной медицины, — они все тоже умерли). Вскоре начинаешь понимать, что, какими бы ни были природные преимущества альтернативной медицины в лечении рака– заболевания (а их, как мы увидим в дальнейшем, немало), по большей части она занята лечением рака– недуга, предлагая позитивные смыслы, моральную поддержку, а прежде всего — давая надежду всем, пораженным этой болезнью. Другими словами, проповедники альтернативных методов действуют по большей части в сфере религии, а не медицины — вот почему буквально вся их литература не содержит вообще никаких научных данных, зато изобилует сотнями наставлений.

Итак, у нас была первая задача — перелопатить всю эту литературу, и ортодоксальную, и альтернативную, и попытаться выудить хотя бы небольшое количество фактов (а не пропаганды), на которые можно было бы положиться.

Второй задачей, с которой нам пришлось столкнуться, была необходимость разобраться с раком-недугом, осмыслить всевозможные смыслы и толкования, которые наши разнообразные культуры и субкультуры накладывают на это заболевание, все это «облако из голосов, картинок, представлений, страхов, случаев, фотографий, рекламных объявлений, статей, фильмов, телепередач… мутное, бесформенное, но плотное и зловещее… наполненное страхом, болью и беспомощностью», говоря словами Трейи.

И все эти смыслы накладываются не просто обществом в целом. Мы с Трейей были причастны к нескольким различным культурам и субкультурам, и у каждой из них было на этот счет свое мнение. Вот лишь некоторые из них:

1. Христианство. Основное послание: в общем и целом болезнь — это Божья кара за тот или иной грех. Чем тяжелее болезнь, тем страшнее грех.

2. Движение нью-эйдж [19] . Болезнь — это урок. Ты налагаешь на себя болезнь, потому что есть некий важный урок, который тебе необходимо усвоить, чтобы продолжить свой духовный рост и эволюцию. Только разум создает болезнь, и только он может исцелить ее. Постмодернистская «яппи-версия» христианской науки.

3. Медицина. В общих чертах болезнь есть биофизическое нарушение, возникающее под воздействием биофизических факторов (вирусов, травм, генетической предрасположенности, дурного влияния окружающей среды). Не следует думать о психологических и духовных методах исцеления. Потому что эти методы по большей части неэффективны и могут воспрепятствовать своевременному медицинскому вмешательству.

4. Карма. Болезнь — это результат негативной кармы; иными словами, какие-то греховные поступки в прошлом теперь начинают приносить плоды в виде болезни. Болезнь — это «плохо» в том смысле, что она свидетельствует о дурном прошлом, но болезнь — это и «хорошо» в том смысле, что она свидетельствует, что это прошлое «выжигается», «очищается»; болезнь — своего рода чистилище.