Чтение онлайн

Для меня это означало, между прочим, появление на море нового, довольно сильного врага, и одновременно возникновение новых, заманчивых возможностей. Английский флот уже вскоре начал блокировать голландцев во всех портах, а это означало, что голландские колонии по всему миру оказались теперь беззащитны. Рад этих территорий был очень интересен, особенно владения голландцев в Малакке и Капская колония в Южной Африке. Получалось, что в этом году нужно было готовить минимум две заморские экспедиции: в Южную Африку и на Малаккский полуостров. К счастью, на Балтике после победы над Швецией у нас имелся избыток линейных кораблей, в том числе и трофейных шведских; из них-то и предстояло создать ядро русской Океанической эскадры.

В то же время на Чёрном море обстоятельства складывались совсем не блестяще.

Русский Черноморский флот в это время нёс большие потери. Очень своевременно построенный Светлейшим князем из сырого леса, одержавший блестящие победы при Тендре и Калиакрии, теперь он медленно гнил у причалов, безнадёжно проигрывая схватку со временем. Между тем доходили сведения, что турки, получая субсидии и специалистов из Франции, усиленно восстанавливали свой флот: такое положение могло кончиться самым скверным образом. Эти обстоятельства заставили меня задуматься о необходимости поездки на юг: следовало посетить Тавриду и Новороссию, проинспектировать многочисленные стройки и Черноморскую эскадру.

Также, начало года ознаменовалось в Петербурге настоящим нашествием поляков. Дело в том, что после прошлогоднего восстания Костюшко поместья польских магнатов и шляхты, принимавших участие в мятеже, или хотя бы заподозренных в этом, были секвестированы, и до решения судьбы их владельцев находились под арестом. Шла большая работа по определению вины польских аристократов в этом возмущении: в недрах канцелярии коллегии иностранных дел готовился указ, в котором были бы перечислены те владения, что будут возвращены владельцам, признанным невиновными, и те, что будут конфискованы в казну. Конечно же, польские помещики, взбудораженные такими перспективами, толпами повалили в Петербург хлопотать о своих интересах. Те, кто не принял открытого участия в восстании, ограничившись лишь тайной финансовой помощью (а таких было большинство), рассчитывали на полное возвращение их собственности; те же, кто открыто проявил себя как враг России, всё равно приехали, надеясь добиться своего через протекции, старые связи или подкуп.

Надо сказать, что все они были приняты петербургским обществом с большим вниманием и даже благорасположением. Русские вельможи, особенно пожилые, ещё помнили связи с богатыми польскими магнатами, и оказывали приехавшим вполне благосклонный прием. Конечно же, идея конфискации поместий, пусть и даже и у поляков, русским помещиком совсем не нравилась, почиталась несправедливостью, причиненной им распоряжениями правительства, и вызывала симпатию к вчерашним врагам и инсургентам. При этом, похоже, что придворные, которые, собственно говоря, составляли тогда все петербургское общество, были заранее уверены, что хороший прием, оказываемый ими полякам, совершенно не скомпрометирует их при дворе. Поговаривали даже, что это поведение было им предписано свыше!

Это обстоятельство могло бы показаться странным, если бы не некоторые, объясняющие всё, цифры. В России в то время проживало 110 тысяч дворян; присоединением бывших польских земель к ним прибавилось 250 тысяч польских шляхтичей!. Короче, идея «примирения» польско-литовской и российской верхушки казалась вполне разумной, если исходить из феодальных представлений, в которых только дворяне считались «обществом», в то время как крестьяне рассматривались лишь как кормовая база.

И теперь во всех местах, где находился Двор — в Зимнем дворце зимой, в Таврическом дворце весною, в Царскосельском — летом и в Петергофском — время от времени, не продохнуть было от этих фальшиво улыбавшихся, тщательно скрывающих свои действительные мысли и настроения господ.

Очень быстро уяснив, что самым влиятельным лицом после императрицы Екатерины в Российской державе является граф Платон Зубов, самое знатные и родовитые поляки ежедневно отправлялись к его сиятельству, чтобы напомнить о себе и добиться протекции.

Я постоянно заставал их в огромной приёмной графа. Ежедневно, около одиннадцати часов утра, происходил «выход» Платоши Зубова в буквальном смысле этого слова. Огромная толпа просителей и придворных всех рангов собиралась, чтобы присутствовать при туалете графа. Улица запруживалась, совершенно так, как перед театром, экипажами, запряженными по четыре или по шести лошадей. Иногда, после долгого ожидания, приходили объявить что граф не выйдет, и просители расходились, говорят друг другу: «до завтра». Когда же выход начинался, обе половины дверей отворялись, к ним бросались наперерыв все: генералы, вельможи, министры, кавалеры в лентах, черкесы, армяне, — все, вплоть до длиннобородых купцов.

В числе просителей тогда встречалось очень много поляков, являвшихся ходатайствовать о возвращении им их имений, или об исправлении какой-нибудь учиненной по отношению к ним несправедливости. Между другими можно было встретить и польского князя Пястовских кровей, желающего продать свои имения, чтобы спасти остатки имущества, погибшего при разгроме отечества, и униатского митрополита, гнувшего свою убелённую сединами голову, чтобы добиться возврата своих имений и спасти униатские обряды, которые государство Российское начало уже жёстко прессовать, или молодых людей, явившихся просить о помиловании своего отца, насильственно отправленного в Сибирь, и о возврате его конфискованного имущества. Число потерпевших таким образом было несметно, но весьма немногие имели возможность попытать счастья добиться «прошения», впрочем, с очень сомнительной надеждой на успех, притом, что не все желающие ещё получали позволение явиться в Петербург. Все жалобы, поданные обычным образом, не удовлетворялись. Правительственные чиновники, иерархический список которых был баснословно громаден, давали разрешение лишь в тех случаях, когда имелась в виду какая-нибудь от этого выгода. В большинстве случаев просители удостаивались ответа, что декреты императрицы, справедливые или несправедливые, не отменяемы; что жалобы и просьбы бесполезны, что то, что сделано, сделано безвозвратно.

Здесь, в приемной фаворита, на лице каждого, находившегося тут просителя, можно было прочесть, что именно его привело сюда: у одних это было несчастье, у других — алчность. Физиономии некоторых выражали огорчение и простое желание защитить свое имущество; другие, наоборот, выдавали желание завладеть имуществом другого, или удержать то, что они уже присвоили. Это казалось почти невозможным, но всё же дело обстояло именно так: толпа первых сановников империи, людей с известнейшими именами, генералов, управлявших целыми провинциями, перед которыми все дрожали, являлись сюда униженно гнуть шею перед фаворитом, и одни уходили, не удостоившись даже взгляда, а другие стояли перед ним, как часовые, в то время, как он переодевался или просто валялся в кресле.

«Выход» фаворита происходил всегда следующим образом: обе половины дверей растворялись, Зубов входил в приёмную в халате, едва одетый в нижнее белье. Легким кивком головы приветствовал он просителей и придворных, стоявших почтительно вокруг, и прилюдно принимался за совершение туалета. Камердинеры подходили к нему, чтобы зачесать и напудрить волосы. В это время появлялись все новые и новые просители: они также удостаивались чести получить кивок головы, когда граф замечал кого-нибудь из них. Все со вниманием следили за мгновением, когда взгляд их встретится с его взглядом. Мы принадлежали к числу тех, которые встречались всегда благосклонной улыбкой. Все стояли, никто не смел произнести ни одного слова. Каждый вручал свои интересы всемогущему фавориту в немой сцене, красноречивым молчанием. Никто, абсолютно никто не имел права раскрыть рта, разве что сам граф обращался к нему с каким-либо замечанием или вопросом, никогда не касающемся предмета просьбы. Часто граф не произносил ни одного слова, и я не помню, чтобы когда-нибудь он предложил кому-либо сесть, исключая разве что Николая Ивановича Салтыкова, который, как мы помним, и устроил карьеру Зубовых.

Обыкновенно в то время, когда Зубова причесывали, секретарь его, Грибовский, служивший ранее у Потёмкина, подавал ему бумаги для подписи. Просители говорили друг другу на ухо, сколько нужно было заплатить этому секретарю, чтобы иметь успех у его начальника. Иногда Платон выходил не один, а со своею ручной обезьянкой. Та начинала скакать среди гостей, лазить по ним, как по пальмам родной Бенгалии; и посетители потихоньку старались привлечь её внимание, поскольку за этим могло последовать и ленивое расположение её хозяина.

По окончании прически, подписав несколько бумаг, граф одевал мундир или сюртук и удалялся в свои покои. Все это проделывалось с некоторой небрежностью, чтобы придать всему больше важности и величия; и после ухода графа каждый бежал к своему экипажу, довольный или разочарованный аудиенцией.

И вот, пробиваясь через толпу этих господ, я уже был у дверей приёмный господина Зубова, как вдруг внимание привлекло знакомое лицо. Увидев меня, господин широко улыбнулся, и тут я узнал его.

— Юлий Помпеевич, вы ли это? Сколько лет, сколько зим!