Чтение онлайн

— Но как же… Вы только что говорили о немецком национальном государстве, и вот — предлагаете ему иностранного правителя?

— Отчего же нет? Император Александр по крови не более русский, чем вы или я. Он обладает достаточной широтой взглядов, чтобы не замыкаться в тесных рамках великорусского национального эгоизма. Вы посмотрите: вся Германия лежит у его ног. Пруссия раздавлена, ее силы просто растоптаны в пыль; четыре страшных поражения подряд подкосили наши силы. Я видел, как сильные крепости сдавались эскадрону казаков; как целые колонны капитулировали, наткнувшись на русский передовой разъезд. И что же? Разве император забрал себе хоть один морген** немецких земель? Нет, он предоставил самим немцам возможность выбрать свою судьбу! Это в высшей степени благородно — кто еще поступил бы подобным образом?

— Да, но наши восточные земли отойдут к Польше…

— Лишь те, что мы сами забрали у поляков в результате разделов, и те, где действительно большинство населения состоит из славян. Не вижу в этом решительно никакой беды! — отрезал Штейн.

— А контрибуция? — напомнил фон Блюхер.

— Контрибуция не в счёт — это всего лишь деньги. Кроме того, значительная часть этих средств теперь потрачена на реорганизацию бывших прусских вооружённых сил. Фельдмаршал Суворов, тесть императора, творит чудеса; вы бы не узнали теперь нашей армии! Уже сейчас у нас есть сто двадцать тысяч вполне боеспособного войска, а на подходе еще и ландвер в количестве добрых ста сорока тысяч. Да, император взял с прусских земель контрибуцию, — но посмотрите, как он ее тратит! Ни один русский вельможа не получил ни единого пожалования из этих средств! Русская императрица, недавно столь трагически погибшая, как милосердный ангел, разъезжала по стране, устраивая то больницы, то школы. Согласитесь, это совсем не поведение варвара-завоевателя! Вы видели императора лишь единожды. А я удостоился чести много раз разговаривать с ним, и могу заявить со всею ответственностью — это человек грандиозных замыслов и глубочайших мыслей, видящий будущее человечества на многие годы вперёд! Сам Фридрих Великий, будь он теперь жив, непременно стал бы его внимательным учеником! Кстати, вы слышали, сколь уважительно император отнёсся к последней воле великого короля?

— Да, — нахмурившись, ответил Блюхер, — захоронение праха Фридриха Великого на холме Сан-Суси произвело громадное впечатление на наших сентиментальных немцев. Но не было ли в этом жесте позы, холодного расчёта именно на такой, популистский, эффект?

Ещё до того, как он окончил говорить, барон яростно замотал головой, отчего его длинный нос стал похож на клюв дятла.

— Определённо, вы мало общались с Его Императорским Величеством. Он чуд всякой позы, и уж тем более, пальцем о палец не ударит ради восторгов толпы. Нет, тут дело в другом: просто русский царь — один из немногих людей на земле, что способен был бы понять душу нашего прославленного короля. Они стоят на одной доске, вернее даже — на одном пьедестале величия. Будь король Фридрих теперь жив, они бы прекрасно поладили. Великие люди прекрасно понимают друг друга, в то время как обывателям их мысли недоступны. Он очаровывает всех, кому выпадает счастье с ним общаться; большинство депутатов Конгресса от него без ума, множество наших офицеров считают его высшим образцом бескорыстно-честного правителя. Я уже не говорю о том простом и постыдном для нас факте, что в России крепостное право отменили еще три года тому назад, так что низшие классы связывают с его именем самые радужные надежды!

Герхард фон Блюхер слушал эту горячую речь в мрачном молчании.

— Ваши доводы понятны, экселенц, — с горечью произнёс он. — Мои офицеры, начитавшись брошюрок этого Коцебу, каждый день твердят то же самое, и теперь устроили мне бойкот!

— Они правы, — категорично заявил Штейн. — Германия просто не может, не имеет права упустить такой шанс! Все наши соседи, да что там — все европейские страны, не считая многострадальной Италии и маловразумительной Польши, давно уже объединились в своих естественных границах, и теперь пользуются своим преимуществом перед нами, откусывая то тут, то там? Маленькая Дания овладела Шлезвиг-Гольшейном, и через несколько поколений тамошние немцы будут уже датчанами. Франция заполучила весь левый берег Рейна — какая судьба ждет наших соотечественников там? Это не может далее продолжаться: мы должны что то делать. Подумать только — нас опередила даже Россия! Царь Александр набрался смелости и отменил крепостное право, до сих пор процветающее во многих немецких землях! Мы до сих пор самонадеянно считали русских варварами: теперь они смеются и уже нас называют рабовладельцами-варварами! Мы ужасно, безнадёжно отстаём! Именно поэтому, генерал, я всей душой поддержал устремления императора Александра реформировать нашу страну — не потому, что я так уж люблю русских, не потому, что мне нравится идея изменить королю, которому я когда-то присягал. Нет, всею душою я немец; но это не мешает мне понимать, что сейчас нам нужен такой правитель, как Александр Павлович Романофф!

Люхер слушал эту страстную речь с самым насупленным видом; и не успел Штейн закончить, как он тотчас же бросился возражать:

— А не кажется ли вам, что русский царь, сея ветер, закономерно пожинает бурю? Как это возможно, что всегда законопослушные немцы, грубо проигнорировав своих природных и законных государей — королей, герцогов, принцев — собрались на этот самый «Конгресс» что обращается напрямую к народу? Что такое этот «народ»? Сборище болванов, неспособных выбрать, с какой ноги вставать утром; как они могут чего-то там решать? Ведь именно такой якобинской риторикой мы и обратили против себя решительно все правительства, в том числе и французскую Директорию, или кто там у них сейчас… Народы, может быть, будут сочувствовать Германии; но армии-то подчиняются не народам, а правителям, и будут противодействовать нам всеми силами!

Выслушав его с бесстрастным видом, Штейн лишь пожал плечами.

— Так или иначе, жребий брошен. Бурю пожнёт теперь не русский царь — он всегда может попросту увести свои силы за Вислу — а наша несчастная Германия. По последним известиям, французы уже двинули на нас свои силы из Баварии и Пфальца; война теперь — решённое дело! И, если у нас не будет русской поддержки — мы обречены! Вы видели, как они воюют, не так ли? Уверен, если русский царь пришлёт нам Суворова с пятнадцатью тысячами войска, мы станем просто непобедимы: войска фельдмаршала увлекут наших флегматичных немцев в неудержимой, сметающей всё на пути атаке, так что даже безусловно сильные французские полки не смогут нам противостоять. Таковы настроения армии; мы готовы идти в бой за наши западные земли, за права немцев, но пусть нас ведет венценосный вождь, признанный всей Германией, а главное — признанный армией!

Некоторое время генерал молча раздумывал, качая ногою в кавалерийской ботфорте. Затем, подняв на барона проницательные серые глаза, наконец произнёс, очень медленно и тщательно подбирая слова:

— Герр обер-президент, ваши доводы понятны. Могу даже признать, что я во многом признаю вашу правоту. Да, русский император был бы лучшим покровителем нашей страны изо всех возможных вариантов. Но, скажите, насколько все это легитимно? Вы только что отправили в мусорное ведро династические права семнадцати правителей, признаваемых всей Европой. Вы сослались при этом на право народа определять свою судьбу. Вуаля — «народ» собрался на конгрессе, принял конституцию и избрал себе президента. А откуда вдруг появится император? Ведь народ уже всё решил! Или вы вновь желаете перевернуть все с ног на голову?

Барон фон Штейн спокойно выдержал его взгляд.

— Мы оба — взрослые люди, генерал, и понимаем, что декларации и конгрессы — это одно, а реальная жизнь — другое. Посмотрите, как все прошло недавно в Париже — несколько орудийных залпов, и вот уже вместо вполне законной Директории у них возник Консулат, а «Конституция третьего года» вдруг исчезла, сменившись более удобным для победителей основным законом. В конечном счете, все решают штыки — за кем пойдёт армия, тот и будет возглавлять Союз.

И, веско посмотрев генералу в глаза, барон фон Штейн встал, давая понять, что разговор окончен.

Герр Блюхер, — произнёс он, вытягиваясь во весь свой немаленький рост — через несколько дней я отбываю из Эрфурта в Берлин на встречу с бундеспрезидентом. Вы можете ехать со мною и явиться в Главную квартиру для зачисления в штат армии Северогерманского союза. Президент Вильгельм знает вас как дельного офицера, и по моему ходатайству, подкрепленному… мнением русского императора, готов присвоить чин генерал-фельдмаршала, отдав под ваше начало все вооруженные силы Союза. Думаю, не надо вам объяснять, какое это доверие и сколь обширное поле деятельности развернется перед вами. Вам следует в течение трёх дней дать мне ответ. И, я полагаю, не следует уточнять, что наш разговор строго конфиденциален? Думайте. Иначе то же самое сделает кто-то другой, не столь талантливый как вы, и не настолько щепетильный!

На следующий день Гебхард Леберехт фон Блюхер сообщил барону фон Штейну, что принимает его предложение.

* «chair a canon»*- «пушечное мясо».

** — морген — (нем. Morgen). Площадь поля, которую можно было вспахать за первую половину дня, отсюда и название, которое переводится как «утро»