БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ
Шрифт:
Собираясь спасать людей от грехов, в частности похоти, святой при этом сам обладал полнейшим иммунитетом:
Он рассказывал, что в пустыне его часто сожигала похоть и он молил Бога и великого Никона, чтобы избавили его от похотного борения. И вот однажды пред его взором явился преславный [Никон] и говорит ему: «Как дела, брате?» – а Симеон… ответил: «Если ты мне не поможешь, то плохо, ибо плоть, не знаю почему, смущает меня». По его словам, пречудный Никон улыбнулся, зачерпнул воды из священного Иордана, плеснул ему пониже пупа и, осенив знамением честного креста, сказал: «Вот ты и выздоровел». И с тех пор, как побожился Симеон, никогда он не чувствовал плотского огня и борения, ни во сне, ни наяву. Именно поэтому сей доблестный муж и отважился вернуться в мир, желая помочь и спасти борющихся [с соблазном] (89.4-14).
Таков ещё один парадокс нашего героя: он побуждает людей на тяжкую борьбу, от которой сам избавлен чудесным образом, но не в силах тем же способом избавить других. Впрочем, как Симеон «помогал и спасал» – об этом мы ещё поговорим.
Леонтий приводит и иную причину юродства Симеона:
Лишь только сделав что-либо чудесное, святой тотчас уходил из этого места до тех пор, пока сотворенное им не забывалось. Кроме того, он стремился тут же выкинуть что-нибудь непотребное ( ), дабы посредством этого скрыть свой подвиг (81.5-8); причиной всего был Бог, скрывавший цели аввы Симеона (99.14); только с одним диаконом господином Иоанном он вёл частые и долгие беседы, но грозил ему великими муками в будущем веке, если тот выдаст его (100.18-20).
В конце концов Леонтий формулирует эту двойственность целей открыто:
Ведь праведник одни свои деяния творил для спасения и из сострадания к людям, другие же – чтобы скрыть свои подвиги (83.16-18)… В целом же… цель премудрого этого Симеона была такова: во-первых, спасти души то ли посредством наскоков , которые он совершал на них под видом шутки или обмана, то ли через чудеса, которые он творил незаметно , то ли через наставления, которые он давал людям,юродствуя ; во-вторых же, [его целью было] скрыть свою добродетель и не удостоиться похвал и почитания (91.12-16).
Но ни одно из этих объяснений всё же не оправдывает той вакханалии непотребств, с которой Симеон начинает своё новое служение в городе Эмесе [51] .
Способ, каким он вошёл в город, был такой: найдя на помойке за городом дохлую собаку, святой распустил свой веревочный пояс, привязал его к собачьей лапе и бегом потащил её. Он вступил через ворота, близ которых находилась детская школа. Когда ребята это увидели, они начали кричать: «А вот глупый авва ( )!» – и пустились за ним вдогонку, осыпая его тумаками (79.19-25).
[51] Сам город Эмес (совр. Химс) был чисто сирийским. Для Симеона сирийский был родным языком, да и почти все герои жития, о чём нас много раз оповещает агиограф, говорили по-сирийски.
На другой день Симеон «опрокинул столы пирожников, которые избили его за это смертным боем»; затем он нанялся продавцом бобов, но стал раздавать их бесплатно и вволю ел сам; его опять побили и выдрали бороду (80.5-18). Он разбивал поленом кувшины с вином, а трактирщик бил его этим поленом (81.15-18); он мешал юношам играть в спортивные игры и кидался в них камнями (83.23-26); украл из школы ремень и бегал по городу, стегая колонны (84.22-28); огрел по уху ученого монаха, который пришёл к нему за советом, да так, что щека три дня пылала (87.9-10); послал бесенка перебить посуду в харчевне, а когда корчмарка погналась за святым, подобрал с земли и швырнул ей в глаза грязи и позднее, «проходя, издевался над ней» (88.3-11); набрав камней, швырялся ими, никому не давая пройти через площадь (91.5-8); наслал косоглазие на группу девушек (91.17-20) и т. д.
Особенно заметна у Симеона сексуальная агрессия: он «притворно» пытается изнасиловать жену трактирщика (81.25-82.9); требует разрешения поцеловать тех девушек, на которых наслал косоглазие, ставя это условием их излечения (91.25).
У него был обычай приходить в дома богачей [52] и забавляться там, часто он прикидывался, будто целует их рабынь (85.10-11); блаженный достиг такой меры чистоты и бесстрастия , что часто плясал и водил хороводы, обняв одной рукой одну девку, а другой другую, и проделывал это, и забавлялся при всём народе, так что, случалось, бесстыжие бабенки засовывали руки ему за пазуху и возбуждали, и трепали, и щипали его (88.28-89.3)…
[52] Из этой обмолвки, кстати говоря, следует, что Симеона не брезговали принимать в таких домах. В другом месте Леонтий замечает, что его героя некоторые считали «домашним святым » (86.3-4). Кто такой «домашний святой», нигде не объясняется, но можно предположить, что это дурачок-приживал, какие были так популярны в XVIII- XIX вв. в России. О том, что реальный прототип Симеона, возможно, и в самом деле живший некогда в Эмесе, был гораздо менее асоциальным типом, чем это изображает Леонтий, можно заключить и из краткого жития, помещенного у Евагрия: в нём юродивый имеет не одного конфидента, Иоанна, а целую группу: «Все это Симеон творил на площади. Но были у него и некоторые знакомые , с которыми он общался, совершенно не прикидываясь» (Euagrii Historia, p. 183.11-13).
Поблизости от Эмеса жил один протокомит, и как услышал он о житии Симеона, говорит: «Наверняка, если увижу его, то пойму, притворщик он или вправду сумасшедший ». Оказавшись в городе, он случайно нашёл святого в тот момент, когда одна блудница таскала его, а другая стегала. Протокомит тотчас соблазнился и стал рассуждать сам с собой и сказал по-сирийски: «Разве что сам Сатана не поверит, что этот псевдоавва блудит с ними». Юродивый, немедленно оставив девок, подошёл к протокоми-ту, находившемуся от него на расстоянии полета брошенного камня, и закатил ему оплеуху. Потом он распахнул свои одежды и сказал, приплясывая и посвистывая: «Иди сюда, несчастный, позабавься , ничего плохого тут нет ( )!» (90.11-20).
Однажды диакон Иоанн предложил Симеону сходить в баню. Тот со смехом ответил: «Да, пойдем, пойдём». С этими словами он снял одежду и водрузил её на голову, завязав наподобие тюрбана. Говорит ему господин Иоанн: «Оденься, брате! Воистину, если ты будешь щеголять голым, я с тобой не пойду». А авва Симеон отвечал: «Отстань, дурак, я [просто] одно делаю раньше другого. Если ты не идёшь, я пойду вперёд тебя». И, оставив его, он пошёл немного впереди. Бань было две, одна подле другой – мужская и женская [53] . Юродивый миновал мужскую и резво направился в женскую. Иоанн закричал ему: «Куда ты, Юрод? Погоди, там для женщин!» А блаженный, повернувшись, ответил: «Отстань ты, дурак! Там горячая и холодная и здесь горячая и холодная – и ничего больше нету, ни там, ни здесь». Он бегом влетел в толпу женщин, словно для славы Господней ( ). Они же все на него накинулись и с побоями вытолкали. Когда [впоследствии] святой рассказывал боголюбивому диакону всё своё житие, тот спросил его: «Во имя Господа, отче, как ты чувствовал себя, когда вошёл в женскую баню?» А тот ответил: «Поверь, дитя, как полено среди поленьев, так и я был тогда. Я не чувствовал ни того, что сам обладал телом, ни того, что оказался среди тел. Весь мой разум был направлен на Божье дело, и от него я не отступил» (82.26-83.16) [54] .
[53] Совместное мытье мужчин и женщин запрещалось в ранне-византийское время, особенно для духовных лиц, однако эти периодически повторяемые запреты часто нарушались, см.: . . . 4. , 1951, . 460-462. О том, что баня есть опасное для души место, в котором почти невозможно избежать соблазна, повествует один из текстов Иоанна Мосха: там праведник Даниил сознательно насылает беса на некую женщину из Александрии, которая часто посещала баню в целях сексуальной провокации (Мгопг . II Pratum Spirituale di Giovanne Mosco // Orientalia Christiana Periodica. V. 16. 1950, p. 92-93). Ср. также BHG 2102c.
[54] У Даниила Скитского сказано об одном монахе, что он, ходя в баню, «не стеснялся ни свою наготу показывать, ни на чужую смотреть» (Wortley. A Repertoire, № 465 [BHG. 2102с]). Однако для Даниила подобное поведение ещё выглядит предосудительным. Нам осталась недоступна работа: А. А. // . . 19. 1987, . 129-146.
Прервем рассказ о симеоновых безобразиях и отметим, что в самых скандальных эпизодах Леонтий не решается оправдывать эпатажное поведение святого «маскировочными» соображениями и добавляет ещё одно, третье по счету оправдание: Симеону некогда заботиться о пустяках, ибо он слишком поглощен своей внутренней жизнью. Натянутость такого объяснения очевидна [CCXVII] . Почему же ноги сами несут Симеона мимо мужской бани в женскую? Разве в мужской о Боге думается хуже? Видимо, здесь проявляется не только смущение агиографа перед откровенной разнузданностью своего героя, но и отдаленный рефлекс «кинической» парадигмы поведения. Особенно эта аллюзия заметна в следующем эпизоде:
[CCXVII] Тем не менее его почему-то принимает А. Панченко: «Симеон исходит из принципа полезности, который чужд людям с поверхностным здравым смыслом» (Панченко. Смех, с. 128).
Будучи весь словно бестелесен, он ни в чём не видел безобразия – ни в людском, ни в природном. И часто, когда его кишечник требовал отправления обычных нужд, он тотчас, на этом же месте, при всём народе садился прямо среди площади, никого не стесняясь; этим он хотел внушить всем, что действует, лишившись природного разума ( ) (82.13-17).
Здесь опять к обычному мотиву «симуляции» без всяких оговорок вдруг присоединяется мотив «жизни в согласии с естеством» – ведь эпизод с публичной дефекацией прямо отсылает к легендам о Диогене [CCXVIII] .
Но всё же самой поразительной частью аскезы Симеона является кощунство.
[По приходе в Эмес] на другой же день, в воскресенье, он набрал орехов [55] и вошёл в церковь в начале службы, поигрывая ими [CCXIX] и гася светильники. Бросились его выводить, но он вскочил на амвон и стал кидаться орехами в женщин. Выгнать его удалось с большим трудом (79.25-80.2).
[CCXVIII] См.: Krueger. Symeon, p. 95-96. В Эмесе, городе с римскими цивилизационными принципами, несомненно, имелись общественные уборные, пользование которыми, в целом, являлось обязательной нормой, ср.: Scobie A. Slums, Sanitation and Mortality in the Roman World // Klio. Bd. 68, № 2. 1986, p. 408-409.
[55] Орех в мифах часто является символом скрытой мудрости. В то же время он, как все тайное, вызывает двойственное чувство: в фольклоре некоторых народов Дьявол ходит с мешком орехов (см.: Dictionary of Symbols and Imagery / Ed. A. de Vries. Amsterdam; London, 1974. p. 345).
[CCXIX] Глагол означал не «кидаться камнями», а «играть в камешки» (Darrouzes J. Bulletin critique // REB. V. 22. 1964, p. 264; . . . A, 1. , 1949, .171-172.