БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ
Шрифт:
Стефан хотел затеряться, стать безвестным на чужой стороне, но сделался знаменит у себя на родине. Он обзавелся кругом почитателей, сам приготовил себе могилу на видном месте, и, по всей видимости, позаботился о том, чтобы о его подвиге было извещено как можно больше людей: «при погребении его по совету усердствующих списан со всего его подобия действительный образ… При погребении были галицких монастырей архимандриты… с братиею и всего града Галича священницы и диакони» [DCCCXLIX] . Скромность, переросшая в тщеславие – это и есть юродствование.
[DCCCXLIX] Там же, с. 212.
Случай со Стефаном Нечаевым уникален тем, что психологический рисунок и поведенческая установка здесь совершенно прозрачны. Перед нами – смешение несовместимых жизненных амплуа. Тем не менее его жизненный проект увенчался полным успехом. Как осторожно замечает автор записки о похоронах, люди «для погребения [юродивого] званы… младым юношем, которого по осведомлению цикто не посылывал, и почли за ангела божия» [DCCCL] . В деловитом антураже записки этот ангел смотрится довольно неуклюже, что чувствует и сам автор, не желающий брать на себя ответственность и прячущийся за неопределенно-личное «почли». Но это был единственный способ как-то обосновать святость умершего.
[DCCCL] Там же, с. 213.
А она и не нуждалась в обосновании. Достаточно того, что «при погребении были… от мирских чинов – галицкой воевода… да преждебывшей воевода…, дворяне… и дети боярские и многия посацкия и уездные люди з женами и з детьми. Оный блаженный Стефан был человек убогий, а на погребение его стеклося множество именитых людей» [DCCCLI] . Общество хотело себе такого святого. Присутствовали ли на похоронах родные – автор умалчивает.
Следует оговориться, что Стефана Нечаева ни в коем случае не следует считать «типичным юродивым». Таковым всё же имеет право называться лишь чисто литературный персонаж. А Стефан, скорее, – «типичный юродствующий», просто его юродствование ещё стоит одной ногой в сфере сакрального. Чем дальше, тем менее обязательно юродивый будет восприниматься как религиозный феномен.
[DCCCLI] Там же, с. 212.
«Юродствование» есть очень важная черта современного русского культурного кода. Это уже имеет отношения не к религии, а к хабитусу поведения. Скажем, всякий русский читатель безошибочно угадывает «юродствование» в авторской позиции Василия Розанова. В разное время «юродствование» приписывали Достоевскому и Шостаковичу. Юродством объявляют теперь всякую странность. Подобное расширение понятия представляется контрпродуктивным: юродство нельзя свести ни к шутовству, ни к эпатажу, ни к гаерству. Так, крайне неудачны попытки приписать «юродство» Даниилу Хармсу [DCCCLII] : к лирическому герою Хармса гадость окружающего мира совершенно не прилипает – он, в сущности, чистюля, тогда как юродивый должен быть внешне ещё «гаже» окружающего гадкого мира. Весьма многочисленны попытки объявить «юродивым» Венедикта Ерофеева [DCCCLIII] . Но ведь сутью ерофеевского мироощущения является беспафосность, принципиальное отрицание Абсолюта;
[DCCCLII] Гладких Н. В. Шутовство и юродство как культурный феномен и творчество Даниила Хармса // Проблемы литературных жанров: Материалы X Международной научной конференции, 15-17 октября 2001 г. Часть 2. Русская литература XX века. Томск, 2001, с. 103-106.
[DCCCLIII] См.: Липовецкий М. Апофеоз частиц, или Диалоги с Хаосом: Заметки о классике, Венедикте Ерофееве, поэме «Москва- Петушки» и русском постмодернизме // Знамя. 1992. №8, с. 215; Он же. С потусторонней точки зрения (специфика диалогизма в поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки») // Русская литература XX века. Вып. 3. Екатеринбург, 1996, с. 94-98; Эпштейн М. После карнавала, или вечный Веничка // Ерофеев В. Оставьте мою душу в покое. М., 1997, с. 7-13; Мотеюнайте И. В. Вен. Ерофеев и юродство: заметки к теме //Служевская И. Последний юродивый // Слово. 1991. № 10; Седакова О. Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева // Дружба народов. 1991. № 12, с. 264; Красильников А. Толкование Ерофеева// Канун. Вып. 4. СПб., 1998, с. 466-486; Сухих И. Заблудившаяся электричка // Звезда. 2002. № 12.
«Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие, – восклицает его герой. – Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам!» Нельзя себе представить более яростного отвержения юродского подхода к жизни, чем эти слова героя «Москвы-Петушков».
Разговоры же о «постмодернистском» характере юродства вообще [DCCCLIV] – выдают полное непонимание обоих этих феноменов: постмодернизм характеризуется сущностным, глобальным размыванием основ бытия, тотальной гибелью смыслов при некотором сохранении поверхностной текстовой благопристойности. С юродством все ровно наоборот: поверхностная развинченность прикрывает ослепительное сияние единственно возможного Смысла. Так что сходство постмодернистской провокации с провокацией юродской – кажущееся. «Искусство постмодернизма диаметрально противоположно юродству, оно противостоит монологизму речи юродивого, оно никого не судит, даже предостерегает от суда» [DCCCLV] .
[DCCCLIV] Скоропанова И. С. Русская постмодернистская литература. Учебное пособие. М., 1999, с. 158; Гурии С. П. Маргинальная антропология. Саратов, 2000.margin/index.html; Степанян К. Постмодернизм – боль и забота наша // Вопросы литературы. 1998. № 5; Маленьких С. И. Попытка юродства как одна из стратегий современной культуры // Религия и нравственность в секулярном мире. Материалы научной конференции. 28-30 ноября 2001 года. Санкт-Петербург. СПб., 2001, с. 54-56; Горичева Т. Православие и постмодернизм. Л., 1991; PhanP. С. The Wisdom of holy Fools in Postmodernity // Theological Studies. V. 62. 2001; Epstein M. After the Future: The Paradoxes of Postmodernism and Contemporary Russian Culture / Trans, with an Introduction by Anesa Miller-Pogacar. Amherst, 1995, p. 9, 52-55, 74; Ottovordemgenlschenfelde N. Jurodstvo: eine Studie zur Phanomenologie und Typologie des Narren in Christo: Jurodivyj in der postmodernen russischen Kunst. Venedikt Erofeev Die Reise nach Petuski, Aktionismus Aleksandr Breners und Oleg Kuliks. Frankfurt, 2004 (нам недоступна).
[DCCCLV] Горобинская . ., НемченкоЛ. . Симуляция юродства // Русская литература XX века. Вып. 3. Екатеринбург, 1996, с. 188.
Юродивый монологичен (даже при том, что ничего не произносит [142] ) и жёстко авторитарен. Каков же смысл его «высказывания»? Юродское обличение направлено не только против человеческих грехов и забвения христианских заповедей. Его главная задача – напоминать об эсхатологической сути христианства. Юродивый хочет взорвать мир, потому что тот «тепл, а не горяч и не холоден» (Откр. 3:16). В юродстве культура ведёт себя подобно человеку, надавливающему на больной зуб, лишь только тот немножко перестает болеть, и предпочитающему однозначность боли обманчивой надежде на выздоровление. Такой «зубной болью» является необходимость уживаться с несовершенным миром: утихание этой боли означало бы незаметное (и, что уж там, заманчивое!) примирение с ним, а мазохистское стремление разбередить рану соответствует постоянной готовности вновь и вновь разрывать путы земного существования.
[142] Современный «юродивый» иногда отверзает уста: «Я существо абсолютно иного порядка; я не могу… подчиняться правилам… нет, не для меня эти нормы! Для других!… Инаковость до щемления в сердце… В нём (юродивом. – СИ.) нечто запредельное, ему человеческое чуждо» (Архиепископ Иоанн. Святые XXI века. М., 1998, с. 168-169). Но в этих откровениях характерен переход с первого лица на третье: юродивый сам не должен всего этого говорить, ибо в идеале он враждебен вербальности.
Чтобы пробиться к последней правде, на многое можно пойти. Религиозный философ и историк Лев Карсавин писал: «Кроме адского огня, нет силы, которая могла бы уничтожить нечестие и ложь, скрывающиеся под маской богословского благополучия и религиозной слюнявости. Одна лишь Истина не боится адского глума» [DCCCLVI] . Этим глумом и занимается юродивый. У него свой взгляд на проблему добродетели и греха. Для него «добро» никак не связано с обыденным представлением о том, что такое хорошо. Он демонстрирует изумленному человечеству, что даже десять заповедей для него не помеха [143] , что даже убийство может ему проститься.
[DCCCLVI] Карсавин Л. Религиозно-философские сочинения. Т. 1. М., 1992, с. 289-290.
[143] Эту сущностную черту юродства хорошо прочувствовал идеолог нового «евразийства» А. Дугин: «Мы, русские, народ богоносный. Поэтому все наши проявления освящены нездешними смыслами… В избытке национальной благодати мешаются добро и зло… Как и в случае юродивых, уничижение может быть… таинством… Соблюдение десяти заповедей не обладает решающим смыслом для православного» (Дугин А. Тамплиеры пролетариата. М., 1997, с. 291, 294). Отсюда всего шаг до призывов вырастить из юродства новую тоталитарную идеологию. См.: Аверьянов В. Россия – не от мира сего // Независимая газета. 12.09.2001.
В юродстве доведена до самовыявления та черта, которая присуща вообще всякой святости как феномену культуры и которую однажды проницательно подметил Томас Манн в одном из писем: «Вас, Ваше католическое христианство, слишком легко шокирует слово "идиот" применительно к самому святому. А ведь это заглавие одного жития святого (Heiligengeschichte), глубочайшего может быть романа одного византийского психолога (eines byzantinisches Psychologen)… Если понимать под святым не просто благочестивого человека, а видеть в этом типе нечто более жуткое (etwas unheimlicher), то в Ницше было очень много, волнующе много (ergreifend viel) святого… [В нём] все стало странным, хмельным, полным крестной муки, преступным (grotesk, trunken, kreuzleidvoll und verbrecherisch)…» [DCCCLVII] Нет, под «византийским психологом» Манн подразумевает вовсе не Леонтия Неапольского и не Симеона Нового Богослова, а Федора Достоевского, а под идиотом – не Симеона Эмесского и не Андрея Константинопольского, а князя Мышкина. Но слова, которые нашёл для Ницше Томас Манн, с удивительной точностью характеризуют то явление, о котором шла речь в этой книге.
[DCCCLVII] Mann Th. Briefe/ Hrsg. . Mann. Berlin; Weimar, 1965, S. 618; русский перевод: Манн Т. Письма. ., 1965, с. 236.
Источники
Неопубликованные
БРАН, Северное собр., № 473. ГИМ, Воскресенское собр., № 116. ГИМ, Музейское собр., № 1510. ГИМ, Синод, собр., Греч., № 390. ГИМ, Синод, собр., Греч.,№ 163. ГИМ, Синод, собр., № 996. ГИМ, Чуд. собр., №16. РГАДА, ф. 381, № 121. РГАДА, ф. 381, № 122. РГАДА, ф. 181, №507. РГБ, ф. 354, № 93. РГБ, ф. 354, № 74. РНБ, ф. 536 ОЛДП, Q -54. РНБ, Соф. № 1324. РНБ, Греч., № 240. РНБ, QI , № 574.
Ярославский музей-заповедник, Древлехранилище, № 15199.
Ярославский музей-заповедник, Древлехранилище, № 17108.
Опубликованные
Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи. Т. 3. СПб., 1836.
Алексей Соскин . История города Соли Вычегодской / Изд. А. Н. Власов. Сыктывкар, 1997.
Али Сафи . Занимательные рассказы / Пер. С. Ховари. Душанбе, 1985.
Апракос Мстислава Великого / Под ред. Л. П. Жуковской. М., 1983.
Архангельский С . Жизнь Андрея Христа ради юродивого Мещовского. Калуга, 1891.
Барское Я . А . Памятники первых лет русского старообрядчества (Летопись занятий имп. Археографической комиссии за 1911 г. Вып. 24). СПб., 1912.
Великие Минеи Четьи. Ноябрь. Дни 1-12. СПб., 1897.
Верюжский И . Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии. Вологда, 1880.
Веселовский А . Сказки об Иване Грозном // Древняя и новая Россия. Т. 2. 1876, № 4.
Воскресенский Г . А . Древне-славянский Апостол. Вып. 2. Сергиев-Посад, 1906.
Генрих Штаден . Записки опричника. М., 2002.