Бледный огонь
Шрифт:
Градус сидел, уставясь на свои новые башмаки цвета красного дерева, с дырчатыми передками. Карета скорой помощи, нетерпеливо вскрикнув, промчалась по темным улицам тремя этажами ниже. Бретвит выместил свое раздражение на лежавшей на столе переписке предков. Он схватил аккуратную пачку вместе с отделившейся от нее оберткой и швырнул все это вместе в мусорную корзинку. Веревка упала снаружи, к ногам Градуса, который поднял ее и добавил к scripta.
«Пожалуйста, уходите, — сказал бедный Бретвит. — У меня боль в паху, которая сводит меня с ума. Я не спал три ночи. Вы, журналисты, упрямая шайка, но я тоже упрям. Вы никогда от меня не узнаете о моем короле. Прощайте».
Он подождал на площадке, пока шаги его посетителя не спустились вниз и не дошли до двери подъезда. Она открылась и закрылась, и потом со звуком пинка погас автоматический свет на лестнице. >>>
Строка 287: Напеваешь, укладывая
Карточка (двадцать четвертая) с этим текстом (строки 287–299 ) помечена 7 июля, и под этой датой я нахожу в моей записной книжечке следующую запись: «Доктор Аллерт, 3.30 пополудни». Испытывая легкую нервозность, как большинство людей перед посещением врача, я решил купить по дороге какое-нибудь успокоительное средство, чтобы не дать учащенному пульсу ввести в заблуждение доверчивую науку. Я нашел капли, которые хотел, в аптеке же принял ароматное питье и как раз выходил, когда заметил Шейдов, покидающих соседний магазин. Она несла новый чемодан. Ужасная мысль, что они, пожалуй, уезжают на летние каникулы, уничтожила действие лекарства, которое я только что принял. Так привыкаешь к тому, что чужая жизнь протекает рядом с твоей собственной, что неожиданный поворот параллельного тебе сателлита вызывает чувство остолбенения, пустоты и несправедливости. И главное, он еще не кончил «моей» поэмы!
«Собираетесь в путешествие?» — спросил я, улыбаясь и указывая на чемодан.
Сибилла приподняла его за уши, как зайца, и осмотрела моими глазами.
«Да, в конце месяца, — сказала она. — Как только Джон покончит со своей работой».
(Поэма!)
«А куда, позвольте узнать?» (Поворачиваясь к Джону.)
Г-н Шейд взглянул на г-жу Шейд, и она ответила за него со своей обычной бесцеремонной манерой, что они еще не знают наверно — может быть, в Вайоминг, или Юту, или Монтану, и возможно, что снимут домик где-нибудь на высоте 6000–7000 футов.
«Среди лупины и осин», — степенно сказал поэт (создавая сцену в воображении).
Я начал высчитывать вслух высоту в метрах, которую считал слишком большой для сердца Джона, но Сибилла потянула его за рукав, напоминая, что им надо еще кое-что купить, и я был покинут на высоте примерно в 2000 метров, с отдающей валерьянкой отрыжкой.
Но временами чернокрылая судьба выказывает чудесную предусмотрительность! Десятью минутами позже доктор А., лечивший также и Шейда, рассказал мне с вялыми подробностями, что Шейды сняли маленькое ранчо у своих друзей, уезжающих в другое место, в Сидарне, Ютана, на границе Айдоминга. От доктора я перепорхнул в бюро путешествий, получил карты и брошюры, изучил их, вычитал, что на горных склонах над Сидарной имеются две или три группы домиков, спешно послал заказ в Сидарнский почтамт и несколькими днями позже снял на август месяц нечто напоминавшее на присланных мне снимках помесь мужицкой избы и альпийского убежища, но с кафельной ванной, и ценой дороже, чем мой замок в Аппалачии. Ни Шейды, ни я не проронили ни слова о нашем летнем адресе, но я знал, а они нет, что он был один и тот же. Чем больше я кипел из-за явного желания Сибиллы скрыть его от меня, тем слаще было предвкушение моего внезапного появления из-за валуна в тирольском наряде и растерянной, но довольной улыбки Джона. В течение этих двух недель, пока я позволял моим демонам переполнять через край мое магическое зеркало этими розовыми и лиловатыми утесами, и черным можжевельником, и вьющимися дорогами, и порослями полыни, переходящими в обыкновенную траву, и сочными голубыми цветами, и смертельно бледными осинами, и бесконечной чередой Кинботов в зеленых шортах, встречающих целую антологию поэтов, и целую Лысую гору их жен, я, кажется, допустил какую-то роковую ошибку в моих заклинаниях, потому что горный склон сух и уныл, а запущенное ранчо Херли лишено всяких признаков жизни. >>>
Строка 293: Она
Хэйзель Шейд, дочь поэта, родилась в 1934 году, умерла в 1957 (см. примечания к строкам 230 и 347 ). >>>
Строка 316: Весенние белянки появились в мае в наших лесах
Откровенно говоря, я не уверен в том, что это значит. В моем словаре «toothwort» определяется как «сорт кресса», а «белянка» — как «любая порода чисто-белых животных или один из родов лепидоптеры». Мало проку и от отмеченного на поле варианта:
В лесах появились в мае виргинийские белянки.Фольклорные персонажи, что ли? Феи? Или бабочки-капустницы? >>>
Прелестный образ. Лесная утка, богато окрашенная птица — изумрудная, аметистовая, сердоликовая, с черными и белыми отметинами, — несравненно красивее сильно перехваленного лебедя, змеевидного гуся с грязной шеей из желтоватого плюша и черными резиновыми ластами ныряльщика.
Между прочим, народная номенклатура американских животных отражает простой утилитарный ум невежественных пионеров и не приобрела еще патины наименований европейской фауны. >>>
Строка 334: Не заедет за ней
«Заедет ли он когда-нибудь за мной?» — гадал я, бывало все ожидая, ожидая в иные янтарно-розовые сумерки друга по пинг-понгу или же старого Джона Шейда. >>>
Этот амбар или, скорее, сарай, где в октябре 1956 года (за несколько месяцев до смерти Хэйзель Шейд) имели место «некие явления», принадлежал Полю Хентцнеру, эксцентричному фермеру немецкого происхождения с такими старомодными «хобби», как таксидермия и собирание трав. Благодаря странной игре атавизма он был (по словам Шейда, который любил говорить о нем, — то были единственные моменты, между прочим, когда мой милый старый друг становился чуть-чуть нудным) возвратным звеном к «любознательным немцам», которые три столетия назад были отцами первых великих натуралистов. Хотя по академическим нормам он был человек необразованный, без настоящего знания о вещах, отдаленных в пространстве или во времени, в нем было что-то красочное и черноземное, нравившееся Джону Шейду гораздо больше, чем провинциальная изысканность английского отделения. Он, такой разборчивый при выборе товарищей по прогулкам, любил каждый второй вечер бродить с сухопарым степенным немцем вверх по лесной тропе до Дальвича и по полям своего знакомца. Всегда радуясь точному слову, он уважал Хентцнера за знание «названий предметов» — некоторые из этих названий были, наверно, местные искажения или германизмы или просто выдумка старого пройдохи.
Теперь он гулял с другим спутником. Как ясно я помню один совершенный вечер, когда мой друг так и искрился остротами, перевертышами, анекдотами, которые я доблестно парировал рассказами о Зембле и спасении на волосок от гибели! Пока мы огибали Дальвичский лес, он прервал меня, чтобы указать на природный грот среди мшистых скал у тропы, под цветущим кизилом. На этом самом месте бравый фермер неизменно останавливался, а однажды, когда их сопровождал его маленький сын, этот последний, семеня рядом с ними, указал пальцем и пояснительно сообщил: «Тут папа писает». Другой, менее бессмысленный рассказ ожидал меня на вершине холма, где квадратный участок, заполоненный кипреем, молочаем и репейником и полный бабочек, резко отличался от окружавшего его со всех сторон золотарника. После того что жена Хентцнера бросила его (около 1950 года), взяв с собою ребенка, он продал свою ферму (замещенную теперь кинематографом на открытом воздухе) и переехал в город; но в летние ночи он приносил спальный мешок в амбар, стоявший в дальнем конце все еще принадлежавшей ему земли, и там он однажды скончался.
Этот-то амбар и стоял раньше на заросшем сорными травами участке, в который Шейд тыкал любимой тростью тетушки Мод. Как-то субботним вечером молодой студент, прислуживавший в гостинице на кампусе, и местная гулящая девчонка зашли туда по какой-то надобности и болтали там либо дремали, как вдруг были насмерть испуганы треском и перелетающими огнями, обратившими их в беспорядочное бегство. Никому, в сущности, не было дела, что именно обратило их в бегство — было ли то негодующее привидение или отвергнутый обожатель. Но «Вордсмитская газета» («старейшая студенческая газета в США») ухватилась за этот инцидент и принялась его трепать, как озорной щенок. Место происшествия посетило несколько самозваных психиатрических исследователей, и вся эта история так явно превратилась в студенческую проказу с участием самых отъявленных колледжских озорников, что Шейд пожаловался властям, в итоге чего бесполезный амбар был снесен как опасный в отношении пожара.
Я, однако, получил от Джейн П. много совершенно иной и куда более патетичной информации, которая объяснила мне, почему мой друг нашел нужным угостить меня рассказом о банальном студенческом озорстве, но также заставило меня пожалеть, что я помешал ему дойти до той точки, к которой он так путано и смущенно подходил (ибо, как я сказал в одном из предшествующих примечаний, он избегал упоминания о своей покойной дочери), заполнив благоприятную паузу удивительным эпизодом из истории Онхавского университета. Этот эпизод имел место в 1876 году нашей эры. Но вернемся к Хэйзель Шейд. Она решила, что хочет сама исследовать эти «явления» для сочинения («на любую тему»), заданного в курсе психологии хитрым профессором, собиравшим материал по «Автоневрологическим образцам мышления среди американских университетских студентов». Ее родители разрешили ей ночное посещение амбара только при условии, что Джейн П., считавшаяся столпом благонадежности, будет ее сопровождать. Едва они там расположились, как зарядившая на всю ночь гроза окружила их убежище такими театральными завываниями и вспышками, что сделала невозможным наблюдение за какими бы то ни было звуками и огнями внутри. Хэйзель не сдавалась и несколькими днями позже попросила Джейн пойти с ней опять, но Джейн не могла. Она говорила мне, что предложила заместить себя близнецами Уайт (милые мальчики из студенческого клуба, приемлемые для Шейдов). Но Хэйзель категорически отвергла это предложение и после ссоры с родителями взяла свой карманный фонарик и записную книжку и отправилась одна. Легко себе представить, как боялись Шейды рецидива неприятностей с домовым, но неизменно мудрый доктор Саттон заверил их — на каком основании, не могу сказать, — что случаи, когда одно и то же лицо подвергалось бы тем же припадкам по прошествии шести лет, фактически неизвестны.