Чтение онлайн

Рут стояла посреди комнаты, не обращая внимания на кофе, приготовленный для нее миссис Фрит, заламывала руки и говорила, говорила, говорила ровным монотонным голосом, который так тревожил меня.

«Это все бесполезно, совершенно бесполезно. Меня интернируют. Вы слышали, что сказал сэр Джон Андерсон? Все австрийцы и немцы будут интернированы. Они преследуют меня. Я чувствую их присутствие. Я вижу их повсюду. В каждой лавке, в каждом автобусе, даже если я беру такси – они рядом. Скоро я лишусь работы. Они взглянут на мой паспорт и скажут: „О, так вы немка? Извините, сейчас военное время, все немцы под подозрением“. Мне приходится отмечаться в полиции! Мне, которая находится в Англии с тех пор, как в Германии прошли первые чистки! Я привезла мою Карлу в Лондон, когда девочке едва исполнилось шесть… – Рут замолчала, уставившись на меня невидящим взглядом. – Вы должны мне помочь! Вы обязаны! Вам так повезло родиться англичанкой. Я пыталась получить британское гражданство. Мне почти удалось, но тут разразилась война. Теперь они откажут. Но вы должны убедить их. У вас ведь есть друзья в министерстве внутренних дел».

Объяснять ей, что во время войны документы о натурализации не рассматриваются, было бесполезно. Женщина взглянула на меня влажными, полными скорби глазами и произнесла жестким от напряжения голосом: «Вы не пригласили меня на вечеринку. Это потому, что я немка. Вам было неловко перед вашими гостями». На это мне тоже нечего было ответить. Я молча смотрела на нее. И тут Рут разразилась горькой тирадой, обвиняя весь мир, который настроен против нее, а она-то надеялась, что по крайней мере ее подруга не такая.

Рут неохотно поднялась, когда в начале одиннадцатого я сказала, что должна уйти по делам. Я понимала, что не следует оставлять несчастную женщину одну – вид у Рут был совершенно потерянный, – но в тот день мне предстояло отвезти моего подопечного в больницу Святого Луки, а затем я собиралась на дневной спектакль, чувствуя, что иногда должна отложить заботы о беженцах и просто перевести дух. И хотя интуиция подсказывала, что лучше перенести дела и посидеть с Рут, я этого не сделала. Пару недель назад я консультировалась с доктором Элис Пеннелл по поводу состояния Рут. Доктор сказала, что моя подруга нуждается в медикаментозном лечении и никакие другие методы ей не помогут.

Подходя к двери, Рут обернулась и сказала: «Вы такая же, как и все остальные».

Время приближалось к половине одиннадцатого, в больнице нас ждали в одиннадцать. Я не стала переодеваться в медицинскую форму и поспешила за своим подопечным месье М.

В амбулатории дежурил незнакомый доктор, чрезвычайно нетерпеливый и грубоватый. Бедный месье М. поморщился от его резкого тона. Доктор оказался одним из тех, кто полагал, что, если достаточно громко орать, любой не говорящий по-английски рано или поздно поймет. В результате месье М. отказался иметь с ним дело, и мне стоило немалых усилий убедить пациента пройти обследование, коль скоро мы приехали в больницу.

Наконец с этим было покончено. У меня оставалось пятнадцать минут, чтобы заскочить домой перекусить и отправляться в театр. Однако в тот день мне не суждено было попасть на «Дорогого осьминога». На пороге студии меня встретила миссис Фрит, вид у нее был встревоженный. «Позвоните мисс Карле, пожалуйста. И как можно скорее. У них там несчастье».

Карла была довольно спокойна, учитывая произошедшее. Девочка вернулась домой после школы, позвонила в квартиру, но ей не открыли. Заглянув под коврик, нашла ключ от входной двери – они с матерью всегда его там оставляли – и вошла. Едва переступив порог, Карла почувствовала сильный запах газа. Кашляя и задыхаясь, девочка побежала на кухню. Но дверь была заперта. Она заглянула в другие комнаты – никого. Карла снова бросилась на кухню, понимая, что мать, скорее всего, там, и попыталась сломать задвижку, но у нее ничего не вышло. Девочка побежала вниз к портье. Но того не оказалось на месте – он ушел на ланч. Карла стала звать на помощь соседей, и вновь никто не откликнулся – днем все были на работе. Наконец Карле удалось найти на улице полицейского. Они поднялись в квартиру, и тот выбил запертую дверь. Рут лежала на полу. Она тщательно законопатила все щели подушками и одеялами и включила газ на полную мощность. Полицейский попытался сделать искусственное дыхание, но Рут не приходила в себя. Тогда он вызвал скорую. Пострадавшую увезли, а полицейский остался с девочкой дожидаться меня. Поговорив с Карлой по телефону, я вызвала такси и бросилась к ним, прихватив с собой Вики – я надеялась, что присутствие собаки поможет утешить несчастного ребенка. Сама я была в шоке.

Карла встретила меня на лестнице, бледная как полотно и спокойная, на ее юном лице застыло выражение суровой покорности. Девочке не хотелось снова заходить в квартиру. «Полицейский все еще там?» – спросила я. Карла молча кивнула. Полицейский оказался немолодым и по-отечески заботливым человеком.

– Как думаете, она выкарабкается? – спросила я.

Мужчина с сомнением качнул головой.

– Она была в коме, – сказал он. – Мне не удалось привести ее в чувство. Должно быть, сильно надышалась газом, пока дочка бегала за помощью и мы взламывали дверь.

Я спросила, оставила ли Рут письмо или записку. Ничего. Вообще ни слова. «Вероятно, распрощавшись со мной, она прямиком направилась домой, заперлась на кухне и включила газ». Я снова и снова вспоминала наш утренний разговор. Мне следовало проявить больше терпения? Да, но мне так хотелось поскорее покончить с неприятной беседой – ведь меня ждал театр. Наверное, я не проявила должного сочувствия? Я часто говорю не подумав. Что я сказала Рут? Она была в ужасном состоянии, особенно из-за слов сэра Джона Андерсона [43] , прозвучавших после оккупации Франции.

Мы с Карлой сели в такси и поехали в больницу, где нам сказали, что Рут по-прежнему без сознания, и не пустили к ней. Я собрала самые необходимые вещи девочки, и мы вернулись на Чейн-Плейс. Позади мастерской у меня имелась небольшая свободная комната, вполне достаточная для ребенка. К нашему приезду миссис Фрит навела там порядок, поставила цветы на окне и несколько глиняных фигурок животных из моей коллекции.

«Я ждала вас», – сказала экономка, ласково обнимая ребенка. Карла молчала. Она не проронила ни слова до самого вечера. Зайдя к ней перед сном, чтобы пожелать спокойной ночи, я застала девочку сидящей на краю постели, распущенные волосы падали ей на лицо.

«Мама не должна была так поступать со мной. Это было так отвратительно – найти ее на полу в таком состоянии, она была ярко-красной, словно ее сварили в кипятке. Это так гадко с ее стороны. А если бы она умерла? Что стало бы со мной?» – выдохнула девочка и захлебнулась в страшных рыданиях.

Карла жила у меня несколько недель. Приходившие к нам дети беженцев с удовольствием играли с ней. Неожиданно выяснилось, что Карла понимает некоторые фламандские слова, мало чем отличавшиеся от немецких, и открытие привело ее в восторг. Когда я впервые сообщила ей, что пригласила в гости ребят из Бельгии и Франции, Карла залилась краской и попросила: «Не могли бы вы сказать, что я из Чехии. Многие чехи говорят на немецком. Думаю, так я им больше понравлюсь».

Рут поправлялась медленно. Ей не был присвоен статус пациента с суицидальными наклонностями, однако больную пришлось поместить в специальную клинику.

В монастырской школе, которую посещала Карла, все были очень добры к ней. Монахини говорили, что скоро переберутся в сельскую местность, куда уже вывезли часть учеников. Настоятельница считала, что для Карлы будет лучше поехать с ними, в деревне ребенок сможет окончательно оправиться и забыть пережитый кошмар.

Я проводила девочку на вокзал и посадила в поезд вместе с монахинями, пообещав писать и навестить в самое ближайшее время. Карла была взволнована тем, что теперь будет жить в пансионе, и призналась, что всегда хотела поступить в такое учебное заведение.

Недавно на одной из выставок совершенно неожиданно нашелся покупатель на две мои картины, а монастырь запросил столь скромную сумму за содержание Карлы, что этого внезапно свалившегося на меня богатства хватило, чтобы оплатить ее учебу за целый год.

Рут была далеко не единственной беженкой, пытавшейся покончить с собой. Пожилой полицейский сказал, что таких случаев было очень много. Страдания, страх и горечь интернированных в лагеря немцев и австрийцев, с которыми на родине точно так же обходились нацисты, были настолько велики, что епископ Кентерберийский обратился к министру внутренних дел, призывая обратить внимание на тяжелое положение этих людей. Возмущение выражали и многие члены парламента.