Чтение онлайн

Она оглянулась на мужчину и увидела, что тот изменился. Это был уже не юноша, а немолодой человек. Она сразу узнала его. Когда-то, ей еще не было двенадцати, она возвращалась домой. Спускались сумерки, и она спешила. Когда она поравнялась со старым домом, мужчина средних лет загородил ей дорогу. Он больно сжал ее руку и грубо бросил: «Будешь орать — убью!» Он быстро затащил ее в дом, сорвал платье… Грудь у нее только начинала формироваться, но была уже гладкой, упругой. От него пахло дымом, как от потухшего костра. Самиха с волнением посмотрела на мужчину, который пришел к ней после стольких ожиданий. Ей хотелось броситься к нему, спрятать голову у него на груди. Но она опять услышала предостерегающий голос: «Убью, если крикнешь!» И она не сопротивлялась. Ею овладело желание, такое новое для нее, оно возникло глубоко внутри, согревая ее, и она тихо лежала в ожидании тела мужчины, дымного тела, напоминавшего потухший костер.

Вновь донеслись крики сумасшедшего. Самиха старалась не обращать на них внимания, но вопли становились все громче, они напоминали рычание зверя. Наконец она не выдержала и, вскочив с кровати, подбежала к окну. Выглянув наружу, она увидела, что сумасшедший все еще сидит на земле, отбиваясь от парикмахера и бакалейщика, которые стараются перевязать ему рану на голове, и дико воет.

Самиха не пыталась больше вернуться в старый заброшенный дом и укрыться там в вечерней мгле с незнакомцем. Она не могла оторвать глаз от сумасшедшего, который катался по земле, размахивая руками и ногами. Образ немолодого мужчины поблек и растаял. Ей чудилось, что сумасшедший превратился в скопище ножей, сейчас он медленно рассечет ее тело на куски, а потом оставит наедине с прежними страхами.

Самиха вернулась к кровати, легла, закрыла глаза. Однажды, когда она останется одна, она заманит сумасшедшего в дом, бесстыдно сорвет с себя платье и отдаст свою грудь его рту. Она будет смеяться, когда он начнет теребить ей соски, прерывающимся голосом потребует, чтобы он кусал ее, впился в нее зубами, пока не брызнет кровь и не обагрит ему губы. Тогда она осушит их языком, жадно и трепетно…

Стук топора резко оборвался. Раздался шум падения лимонного дереза, все стихло.

Вспомнив о луне, Самиха улыбнулась: она больше не будет бояться луны, ведь она видела ее неприкрытый лик.

Когда трамвай остановился у Атабы, на женской половине никого не было, кроме одной старушки. Шел пятый час пополудни. Стояла удушающая жара. Оглушительно кричали разносчики. Кондуктор отправился на почту за мелочью, и трамвай задержался дольше обычного. Но вот он бежит обратно. Сумка, висящая у него на шее, бьет ему по животу. В руках бумажный пакет с разменной монетой. Он подносит ко рту рожок:

— Минуточку, уважаемый, не сигналь!

В женскую половину спешила женщина в покрывале с ворохом разноцветных свертков. Кондуктор просигналил.

— Чего ему приспичило торопиться? — произнесла она, поднимая сверток, который упал на пол.

Трамвай неожиданно тронулся, и ей пришлось прислониться спиной к перегородке, чтобы не упасть. Подняв пакет, женщина устроилась на той же скамейке, где сидела старушка, положила рядом с собой пакеты.

— В их сердцах нет жалости, — сказала она.

Женщине было около тридцати. Под покрывалом она носила кричащее красное платье, щедро открывавшее ее белую грудь. Пухлость ее тела не переходила, однако, в дряблость. И лицу своему она явно уделяла немало внимания: белое, сияющее чистотой, оно не носило и следа пудры.

Трамвай остановился против универмага «Омар эфенди». Дверь открылась, вошли две сестры-сиделки из больницы Каср ал-Айни, а за ними — девушка-гречанка. Все сели на скамейку напротив. Затем по ступенькам поднялась высокая дама лет пятидесяти с дочерью, видевшей не более двадцати весен. Женщина в покрывале взяла пакеты на колени, чтобы освободить место для матери, которая продолжала разговаривать с дочерью;

— Не ной, Галила! Я уже говорила, дорогая моя, что не могу купить тебе скатерть, не посоветовавшись с отцом. Он дает нам на белье всего пятьдесят фунтов, а скатерть стоит двадцать.

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Ну, дорогая моя, что это, первая скатерть? Или последняя? Завтра купишь все, что твое сердце пожелает, на деньги мужа и успокоишься…

— Ну да! Даст мне муж двадцать фунтов на скатерть! Ему что ни попади в кулак — запихнет себе в зоб, как пеликан.

Вошел кондуктор.

— Билетики, сударыни. Вам билетик, мадам. Куда изволите? Тогда еще один миллим [10] .

— Молочный шоколад! Всего один миллим за плитку шоколада. Дешевизна! — выкрикнул мальчишка-торговец.

— Эй, парень! Ты всюду за мной по пятам! Не тебе ли было сказано выйти на предыдущей остановке?! Хватит, братец! Избавь меня от твоего вида!

— Минутку, уважаемый! Эй, шоколадник, дай мне плитку. — Дама в покрывале открыла кошелек, заплатила за плитку шоколада, приподняла вуаль и начала есть. — Ужасно мягкий, дорогой мой.

— Это от погоды! Очень жарко. Молочный шоколад!

— Ну, пошел теперь, мистер!

Трамвай остановился. Разносчик шоколада сошел. В трамвай вошли еще две женщины.

— О господи! И отчего это так много народу?!

— Нам придется стоять…

— Дорогая моя, не могу я стоять в трамвае — качает.

Одна из сестер-сиделок освободила место:

— Пожалуйста, присядьте, сударыня, устраивайтесь поудобнее.

— Спасибо, дорогая. Я вас потревожила.

Напротив женщины в покрывале села беременная. Она тоже полновата и белокожа, но ей нет еще и двадцати двух. На шее у нее поблескивает золотое ожерелье, запястья в браслетах — по всему видно, живет в благополучии.

— Билетики, сударыни. Куда желаете?

— Два до конца.

Беременная уплатила за обеих, кондуктор дал ей сдачу и ушел, не закрыв дверцу между отделениями трамвая.

— Дай мне твои вещи, Фардус, — обратилась беременная к подруге.

— Я пойду сяду там, дорогая, — сказала та. — Там никого нет.

— Но там же мужчины…

— Ну и что? Не съедят же нас мужчины!

— Ей-богу, она права, — сказала женщина в покрывале, бросив обертку от шоколада. — Это мы едим мужчин, а не они нас.

— Это как?

— Как? Есть ли нужда спрашивать, мадам? Разве Еву сотворили не из ребра Адамова? Какая нам цена без них?

Женщина стянула с плеч покрывало, и оно легло вокруг нее.

— Вы преувеличиваете, сударыня, — повернулась к ней одна из сиделок. — Разве мы им не служим, не ухаживаем за ними? Не мы ли приносим им детей и создаем домашний очаг?

— Дом? Женщины, дорогие мои, ей-богу, дом без мужчины ничто: пол да стены — одним словом, могила, да и только. Пусть Аллах не осудит слышащих мои слова и никогда не лишит их мужчин.