Чтение онлайн

Мэри, которой спать совершенно не хотелось, продолжала все также сидеть подле Джона и охранять его сон.

Мэрион шестые сутки хлопотала возле Джона. Все это время она кормила его и всячески заботилась о нем. Жан два раза в день заходил к ним, проверять состояние очнувшегося на следующий день Смита.

Между тем Джон поправлялся. Он уже мог слабо, но говорить, хотя Жан не советовал ему этого делать. И сейчас, сидя на кровати и держа голову лежащего Джона у себя на коленях, Мэри, услышав от него рассказ о том, как Берни пытался убить его, грустно усмехнулась и произнесла:

— Знаешь, Джон, а ведь я видела его, выходящим из подъезда. И знаешь что? — она сделала паузу. — Он не нашел никаких бриллиантов!

— Как? — вскрикнул Джон и тут же затих, схватившись за больное горло.

— А так. Я не могла уснуть всю ночь, пошла гулять на улицу и в итоге сама пошла и забрала из ювелирного наше ожерелье, а там оставила вместо него записку, что бриллианты стоит искать в Лондоне. А Берни… Берни поплатился за свое предательство. Так что, не переживай, не досталось ничего Морелю.

— Так где же ожерелье сейчас?

— Оно лежит у меня в чемодане.

Джон заулыбался, смотря снизу вверх на девушку. Мэри, улыбнувшись в ответ, провела рукой по его волосам, приглаживая их.

— Кстати, — спросила она спустя пару минут, — ты видел, кто был с ним в ту ночь?

— Мой заказчик, — ответил американец. — И еще один… Наверное, его охранник.

— Я знаю его, — на выдохе произнесла Мэрион. — Я знаю заказчика. Это он вывез меня из Алжира.

— Что ж, — вздохнул Джон, — хоть что-то хорошее он сделал. Он не возвращался сюда?

— Нет, никто не приходил сюда все эти дни. Хотя, это странно, ведь никакого ожерелья он не нашел… Ну, оно и к лучшему.

Минут через пятнадцать Джон закрыл глаза и затих. Мэри поняла, что он уснул.

— Джон, — прошептала она, — ты спишь?

Ответа не последовало.

Это было раннее утро. Из раскрытого окна слышался типичный негромкий шум города: клаксоны и двигатели машин, музыка из кафе, цокот чьих-то каблуков, гудки поездов. Все было как и всегда. Но привычный городской шум прервала сначала резкая тишина, а следом за ней — непривычно громкое сообщение по радио. В нем сообщалось, что немецкие войска пересекли бельгийско-французскую границу, была объявлена война. Сообщение закончилось встретившей его тишиной — ни звуков машин, ни звуков человеческих шагов, ни музыки. Как будто все разом исчезло.

Мэри вздохнула. Именно этого она и боялась. Именно сейчас, когда она заботится о раненном Джоне, Германия все же напала на Францию. «Господи, как же все это не вовремя», — пронеслось у нее в голове.

Посидев молча еще минут десять, Мэри начала речь, которую еще подготовила тогда, когда Жан штопал Смита.

— Ты спишь, Джон, — тихо начала она, — а сейчас я скажу тебе самые важные слова. Я люблю тебя, Джон!.. Как же все-таки это глупо прозвучало… Как наивно! И все же, да, я люблю тебя. Ты мне понравился сразу. Ты молодой и красивый, и, что самое главное, умный. Знаешь, ведь я ходила постоянно за тобой не только потому, что я была влюблена в тебя, но и потому, что мне было интересно, что ты сделаешь в следующий раз. Я после того, как вы нагло бросили меня в Марселе, вернулась все же к вам. И вернулась не потому, что меня интересовали бриллианты. Да что мне бриллианты… О них я забыла еще в первый день в Марселе, они надоели мне. Легкие деньги меня больше не привлекали. Ты — вот единственное, что интересовало меня. Ты — мое сокровище, Джон. Ты гений, Джон. Ты гений и плут. И все же мы нашли с тобой это чертово ожерелье, и что теперь? О-о-о, я помню, какие грандиозные планы ты строил!.. А я? Я хотела бы просто остаться с тобой, Джон. Мне большего и не надо. Но… Но после того, как я увидела тебя в крови, после того, как я увидела твою рану, я изменила свое мнение. Я поняла, что вовсе не хочу такой жизни. Я не хочу точно так же оказаться зарезанной кем-то. Я хочу жить… А представь, какой мы были бы партией!.. Мы были бы идеальной парой. Два сапога пара… Но я поняла, что наш союз был бы недолгим. Один из нас оказался бы зарезанным или придушенным или убитым каким-либо другим способом вторым, потому что, я уверена, мы бы не смогли поделить деньги. Мы с тобой любим деньги больше, чем надо, мой дорогой Джон. Нет, Джон, я не хочу такой жизни! Теперь еще и война… А ты говорил — успеем. Не успели… К тому же, ты сам говорил мне, что я должна сидеть дома и воспитывать детей. Я-то смогу это сделать, ведь я уже порядком устала от всех этих приключений, а вот ты… Ты не привык к оседлой жизни, ты не можешь надолго задерживаться на одном месте, твоя жизнь — движение. Поэтому, Джон… Я хочу сказать тебе, что… А впрочем, что тебе, ты ведь все равно спишь.

Погладив его еще раз нежно по голове, она, аккуратно приподняв его голову так, чтобы он не проснулся, встала с дивана и уложила Джона. Наклонилась над ним и поцеловала в уголок губ.

— Я пойду пройдусь немного, мне нужно подышать свежим воздухом, — прошептала она, отходя к двери. —Господи, как же все-таки хорошо, что ты спишь…

Как только за девушкой закрылась дверь, Джон распахнул глаза и уставился в потолок. Все это время он не спал.

Проснувшись утром, Джон потянулся, зевнул и раскрыл глаза. Когда глаза привыкли к, на удивление, яркому для осени солнцу, он понял, что Мэри в комнате нет. Пройдясь по всем остальным комнатам, он понял, что и в квартире ни ее, ни ее вещей тоже нет. На небольшом кофейном столике в гостиной он заметил листок в мелкую голубую линейку. Джон взял его и прочитал:

«Джон, я ухожу. Ухожу навсегда. Пожалуйста, не ищи меня. Если мы когда-нибудь встретимся, то не подходи ко мне. Я оставила тебе кое-что на прощание. Джон Смит, ты навсегда останешься в моей памяти. Прощай.

С любовью, твоя Мэрион Монтер».

Джон раза три перечитал оставленную ему записку, написанную мелким почерком и, видимо, дрожащей рукой. Затем, скомкав бумагу, он раскрыл окно и выкинул ее на улицу.

На душе у него было неприятно. Ему было жаль расставаться с Мэри. Он не только привязался к ней, но и, хоть она не была «нежной и удивительной», полюбил ее. Не как жену или любовницу, а как настоящего друга. Он был немного, но обязан ей своим неожиданным спасением. Он был благодарен Мэри. Благодарен за все, что она сделала для него.

Опустив взгляд, он поглядел на то место, где лежала записка, и обнаружил небольшой темно-синий бархатный мешочек. Раскрыв его, Смит нашел половину ожерелья — ровно восемь бриллиантовых подвесок. Это и был прощальный подарок Мэри.

Вдохнув свежего воздуха, шедшего с улицы, Джон вздохнул и резко захлопнул окно. Мэри ушла, но жизнь-то продолжалась, поэтому Джон, быстро собрав все свои вещи, уверенным шагом вышел из дома и направился в сторону вокзала.

[1] Пакен — дом моды, который в 1891 году был основан Жанной Пакен.

[2] Франсуа Коти — французский парфюмер «прекрасной эпохи», один из крупнейших парфюмеров XX века

Джон Смит стоял на нагретой солнцем палубе и, сощурив глаза, смотрел на удаляющийся от него город, горящий беспечными огнями. На шее у американца был аккуратно повязан модный шейный платок — так он закрывал рану, оставленную на память Бернардом.

Этот корабль был пассажирским судном. Вчера вечером на борт загрузили мясо, овощи, рыбу, консервы; рабочие затащили багаж. Корабль снарядился в путь, словно Ноев ковчег.

Что же, это и в самом деле был ковчег. Каждое судно, покидавшее Европу в эти месяцы 1942 года, было ковчегом. Америка высилась Араратом, а потоп нарастал с каждым днем. Он давно уже затопил Германию и Австрию, глубоко на дне лежала Прага и Польша; потонули Амстердам, Брюссель, Копенгаген, Осло и Париж; нельзя было спастись уже и в Испании. Побережье Португалии стало последним прибежищем беглецов, для которых справедливость, свобода и терпимость значили больше, чем родина и жизнь.

За прошедшие два года Смит прошел через многое. Он прошел через множество отказов во въездных и выездных визах, безнадежных попыток добыть разрешение на жительство и работу, через чащи бюрократии, через отчуждение и равнодушие к судьбе одиночки, — вечного следствия войны, страха и нужды. И за эти два года Джон ясно понял, что человек был ничем; надежный паспорт — всем.

Оставленные Мэрион бриллианты здорово его выручили. Он не стал их сразу же сдавать в ломбард или продавать на черном рынке, а придержал у себя. Именно они помогли ему добраться в целости и сохранности до Лиссабона, а уже здесь — купить билет на корабль до Нью-Йорка. Хотя именно эти же бриллианты доставили ему много хлопот. Особенно, когда Джон нечаянно угодил в железные лапы гестапо, которое каким-то чудом не обнаружили у него этих бриллиантов. Но теперь-то все уже было позади и, радуясь, что наконец-то избавился от этого проклятого ожерелья, Джон стоял на палубе корабля и предвкушал возвращение в родную Америку.