Чтение онлайн

– Именно за все это самое главное и потаенное, подсознательное, мы и любим все эти фильмы, – отреагировал Блок.

– Конечно, – посмотрел на Блока Есенин, – в «Иронии судьбы» та же капуста. Очень хитрый фильм. Вся история будто между двумя мужчинами, претендующими на одну женщину. Но когда побеждает один, Женя, то к нему и к его невесте приходят три его друга. И на этом кончается фильм. На выборе женщины – между одним и тремя. И побеждают трое, о чем при титрах поет главный герой. Она стала женой его единственного друга. А у него их трое. Они неразлучны. Выйти за одного из них – выйти за троих. За троицу, если переводить на религиозный язык.

Тэффи выслушала его, как и Маяковский и Блок, и тоже внесла свою лепту в тему, поднятую ими:

– В кино «Москва слезам не верит» показывается выступление Вознесенского. Девушкам это не интересно, потому что выступает один из тройки. Один мужчина без разницы. И когда бывший парень Катерины говорит, что она директор, она главная в прайде, то нынешний мужчина уходит ее. Он не привык делить женщину с двумя. Ведь у нее есть еще и любовник. В итоге все заканчивается тем, что Катерина слезами и горем заставляет ухажера вернуться и стать одним из троих. На этом фильм и кончается.

Есенин кивнул:

– Так и в кино «Три тополя на Плющихе» героиня не идет на свидание с таксистом, потому что он приехал один. Не три тополя явились на Плющиху.

– Я уж тогда ничего не скажу про «Я шагаю по Москве», где трое парней приглашают при всех одну девушку на свадьбу. Это была революция, – сдунула пенку с пива Тэффи. – Или фильм «Девчата», там вообще героиня мечтает о матриархате и обслуживает индивидуально как повар троих, любит одного из них, притом остальные двое неразлучны с первым и личной жизни не ведают вне его.

– Да, – зажег просто так спичку Есенин, – это точно, в «…По прозвищу «Зверь» то же самое, Лариса спит, судя по всему, с троими, и ее трагедия в том, что не одновременно, хоть она всячески сводит трех мужчин.

Блок потушил его огонек дыханием и произнес:

– В «Ассе» два любовника Алики сталкиваются лбами и погибают, потому что нет третьего мужчины, который сгладил бы углы. Об этом говорит как бы Цой, возникая на месте гибели двух мужчин. И в «Игле» то же самое, два любовника конфликтуют, не потому что их двое, а потому, что нет еще одного. И об этом говорят три взрыва капсул в костре.

Тэффи посмотрела внимательно на него:

– В последнем «Брате» у главного героя три женщины, а не наоборот. Вот и гибнет Бодров. Потому что это тупик. Это реликт, это пережиток из прошлого. Дальше одна только смерть. А в первой части ему же предлагает муж любовницы, намекает на четверку, спрашивает, как бабу будем делить, друга приводит. А он стреляет в супруга, против дележа, вот и остается ни с чем.

Она заказала чипсы со вкусом холодца и хрена и подумала: «В «Мимино» тоже возникает конфликт между армянином и грузином из-за Ларисы Ивановны, потому что нет третьего – судьи между ними. А вообще, нет просто третьего из троицы, ведь везде и во всех анекдотах, в том числе этого фильма, встречаются азербайджанец, армянин и грузин». Она озвучила эту мысль, и Маяковский положил свою руку на ее ладонь и согрел ее теплом самых дальних звезд.

5

На улице были пьяными, шатались, как луна на привязи, посмеивались, хихикали и шагали врозь.

– Продолжая тему, начатую в кафе, – взяла под руки Блока и Есенина Тэффи, – в «Неуловимых мстителях» тоже три партизана и с ними всего одна девушка. И только из-за цензуры она сестра одного из них.

– Да-да, – обернулся Маяковский, шагающий впереди, и обдал их дымом, прилетевшим с Сатурна. – Так и Фабиан в «Криминальном чтиве» нарочно забывает часы, чтобы ее Бутч поехал и вернулся с двумя мужчинами, а один из них соскочил, потому и гибнет второй. Так как это уже бессмысленно. И Фабиан плачет оттого, что ее мужчина вернулся один.

– В «Красной жаре» будет справедливым отметить красивый момент, – почесал правую щеку Блок, – когда с таксистом женщина едет по ночному Чикаго, а у нее на хвосте сидит пара копов. Это ни что иное, как секс.

– В «Криминальном чтиве» есть еще Мия, – догнал Маяковского Есенин, оставив Тэффи с Блоком наедине, – и она испытывает оргазм, маленькую смерть, из ее рта течет ее семя, потому что она представила секс со своим мужем и его подчиненным по имени Винстон.

– Как много сегодня философии, друзья, – Тэффи вытерла лоб салфеткой и выкинула ее в урну. – Давайте будем немного попроще. Ну хоть полчаса или десять минут, если не можем иначе.

Они сели в паровозик на аттракционе, дойдя до него или долетев на крыльях похоти и любви, Тэффи рядом с Маяковский, Блок и Есенин вдвоем, и завизжали и загрохотали, как танки, топчущие небеса.

– Парим! – возопил Есенин и обнял Блока за плечи.

– Да – да! – подхватила Тэффи и сделала то же самое по отношению к Маяковскому, но представила Есенина и Блока, потому что так всё и было. Двое входили в одного и становились им.

– Мы тут веселимся, а вшивый о бане, – громко произнес Маяковский, – подумал тут, что в «Курьере» секс между Иваном и Катей не состоялся потому, что она хотела его с ним и еще двумя однокурсниками, но предложила им уйти, так как они не сошлись. А секс с одним парнем не интересен никому, даже мертвецу, едящему червей в китайском ресторане.

– Конечно! – воскликнула Тэффи. – Главное в искусстве домысливание, а в советском – в два раза больше. Как прекрасно я себя чувствую! Будто небо стало повыше. Выросло это небо. Из подростка превратилось во взрослого. Просто офигеваю.

Маяковский держался за поручень и боялся головой зацепить конструкции, но это было мнимо, просто ему казалось, и он мыслил при этом: «Жить – или читать газету, или купить к ней селедку и водку. В первом случае – работать, жениться и умереть, во втором – полететь на Марс». А паровозик несся и уносил четверых и прочих людей, уже не совсем людей, в Грузию и Армению, Азербайджан, показывал звездные города, просто звезды, осыпавшиеся с небес, и дарил тутовую водку, «Агдам», много бозбаша, лагмана и долму, завернутую в небеса. Тэффи гуляла со своими мужчинами и вкушала ароматы кафе, столовых и булочных, неслась, как звездная курица, звездами и танцевала каждой косточкой и душой, заключенной в ней. Есенин ложился на лавку, делал пьяное лицо, и его фоткали трое, трое его закадычных друзей, чей пол измерялся расстоянием от Земли и Венеры, но больше от Земли до Всевышнего. А когда паровозик вернулся, то Тэффи и трое поэтов сошли и пошли, шатаясь, будучи опьяненными космосом, который – бутылка чачи, распиваемая армянскими чабанами, пасущими автомобили, припаркованные у подъездов или стоящие на стоянке и пощипывающие щебенку, рассыпанную у ног.

– Куда пойдем? – поинтересовалась Тэффи.

– Можно просто вкушать Москву, – предложил Маяковский.

– Интересно, – отметил Блок, – но лучше иметь цель и задачу.

Маяковский посмотрел на него, обнял Есенина за плечо, чтобы тот пропустил мамочку и коляску, в которой находилась вселенная, и повел своих друзей на ипподром, где они скакали на лошадях, чьи копыта высекали Омегу, дробящуюся на глаза Фета и Тютчева.

6

Когда устали от лошадности, исключающей лошадей, присели на лавочку и закурили «Ахтамар», нашедшийся у Есенина или упавший с неба им в руки.

– Сигарета, эта, напоминает мне всю историю Армении, а точнее эпизод, в котором умер Дурян, чтобы не умирать никогда, – выдохнула Тэффи и почесала переносицу, похожую на Триумфальную арку.

– Да, писатель оставляет книгу, которая от секса с читателем рожает автора снова, – вытянул из себя мелодию слов Есенин, замолчал на десять – пятнадцать секунд и снова сказал: – Все фильмы о любви, а там, где ее нет, сам фильм есть любовь.

– Кому она нужна, – рассмеялась Тэффи, – вообще не смотрю кино.