Чтение онлайн

Ночь, пишет Мейлер, это круто, день – соответственно лажа. Аферисты – круто, полицейские, конечно, лажа. Тело – круто, душа – ла жа. Вопросы – круто, ответы – лажа. Индуктивная логика, интуи тивное мышление – круто, дедукция, рациональное мышление – лажа. Хроникер мятежных шестидесятых Теодор Рошак так сформулировал критику среднего класса в своей книге «Создание контркультуры»: «Буржуазия одержима стяжательством, их пресная сексуальная жизнь отравлена ханжеством, их семейные ценности девальвировались, их рабское следование внешним приличиям унижает человеческое достоинство, торгашеский уклад их жизни делает ее невыносимой». На буржуазное благосостояние студенческие лидеры ответили отрицанием меркантилизма. На восхищение хорошими манерами, элегантностью и внешним лоском – презрением этих условностей. На буржуазный порядок в делах – бессистемностью. На короткие прически – длинными патлами. Буржуа любили технологии, студенческие лидеры – природу.

Буржуа выбирали карьеру, студенты – разнообразный жизненный опыт. Если буржуа притворялись целомудренными, студенты притворялись сексуально распущенными. На демонстративное потребление они отвечали демонстративным отказом от потребления. На приоритет труда – приоритетом удовольствий. Буржуа ели мясо и полуфабрикаты, студенческие лидеры ели соевые бобы и органическую еду. В 1960-х миллионы осознали, что, опустившись в плане внешнего вида, в глазах своих сверстников ты только поднимешься. Все больше набирая обороты, контркультура в итоге затмила буржуазный мейнстрим. Спустя более чем столетие после того, как Флобер и его парижские соратники подняли знамя «Epater les bourgeois», богема из клики выросла до полчищ. Казалось, еще немного, и богемная идеология не оставит от сформулированного Бенджамином Франклином буржуазного этоса и камня на камне.

В 1970-е и 1980-е сложилась интересная ситуация. Буржуазия начала контратаку. В течение целого века спор между богемой и буржуазией был односторонним. На недвусмысленные нападки богемы буржуазия отвечала с невозмутимостью диванных подушек: благосостояние лучшая месть. Они просто жили своей жизнью, как будто не замечая контркультурных атак. Буржуа могли позубоскалить на счет радикалов или высоколобых, однако обстоятельной и четко сформулированной критики богемной идеологии не выдавали. После событий шестидесятых буржуазия более не могла делать вид, что не замечает богему. Контркультура была повсюду. Личные предпочтения стали политически значимы. Буржуазия должна была сделать ответный ход.

Среди тех, кто формулировал этот ответ, были неоконсерваторы. Писатели и ученые Ирвинг Кристол, Джэймс Уилсон, Гертруда Химмельфарб, Норман Подгорец и Мидж Дектер, которые в 1970-х по-прежнему тяготели к положениям Нового курса и программы «Великое общество» [25] . Ключевую роль в зарождающемся неоконсерватизме играли ученые-социологи. В 1965 году Ирвинг Кристол и Дэниэл Белл основали журнал Public Interes, где публиковались аналитические статьи по вопросам государственной политики. Идея была в том, что, поскольку великие идеологические войны остались позади, политические диспуты будут улаживаться на основе трезвых социологических исследований. В первом номере было напечатано эссе Дэниэля Патрика Мойнихана «Профессионализация реформ», ставшее манифестом, призывом к правлению интеллектуалов: «Люди учатся управлять промышленностью и экономикой… Куда более впечатляющее развитие получили возможности по предвиденью хода событий, нежели по управлению ими». Но, подобно многим успешным журналам, Public Interes, как и сходное с ним по духу неоконсервативное издание Commentary, оказались втянуты в проект, цели которого были прямо противоположны тем, ради которых эти издания затевались. Неоконсерваторов, большинство которых составляли выходцы из низов среднего класса, возмущал антибуржуазный пафос контркультурных интеллектуалов и лидеров радикального студенчества. Поэтому в историю этого противостояния они привнесли нечто совершенно новое – внятную защиту буржуазной и обоснованную критику богемной идеологии.

Обоснование своей позиции неоконсерваторы начали с целого ряда признаний. Они согласились, что буржуазный образ жизни не является героическим и не вызывает воодушевления. «Буржуазное общество – наиболее прозаичное из всех возможных… Это общество, созданное для удобства обычных мужчин и женщин», – писал Ирвинг Кристол в своем эссе «Культура непримиримых интеллектуалов». Соответственно буржуазное общество стремится к улучшению материальных условий, не расходуя много энергии на возвышенное, на классические добродетели, на духовный рост и преобразования. Буржуазные общества не создают великих или бессмертных цивилизаций, зато стимулируют развитие успешных и счастливых. Далее Кристол пишет, что любому буржуазному обществу присуще «доброжелательное мещанство». Высокое искусство не пользуется особым уважением, зато процветает массовая культура (и у каждого фильма счастливый конец). Буржуазные общества, как правило, свободны, но не всегда справедливы. Часто узколобый грубиян добивается богатства и успеха, а по-настоящему мудрый человек прозябает в безвестности.

С другой стороны, отмечали неоконсерваторы, буржуазная культура обладает исторически неоспоримым аргументом в свою пользу – она обеспечивает развитию капитализма эффективный нравственный контекст. Акцентируя такие качества, как благоразумие, бережливость, пунктуальность, усердие, благочестие, добрососедство, ответственность и трудолюбие, эта культура сдерживает часть стяжательных инстинктов, способных превратить рыночную экономику в варварский разбой. Более того, почитание таких институтов, как семья, организованная религия, этикет, церемониал, и таких сообществ, как бизнес-клубы Ротари [26] и родительские комитеты, буржуазное общество создает препятствия, не позволяющие свободному обществу скатиться к безнравственности. Более того, напоминали неоконсерваторы, не следует недооценивать значение материального прогресса. Способность буржуазии к материальному созиданию увеличила продолжительность и качество жизни миллиардов людей по всему миру. Технологии привнесли небывалый прогресс в жизнь каждого. Предпринимательская суета едва ли покажется достойной восхищения, однако коммерция – это двигатель прогресса. Небывалую социальную мобильность также можно считать одним из достижений капитализма.

Богема, может, и стремится к духовному величию, продолжали неоконсерваторы, однако приходит зачастую лишь к оппортунистическому нигилизму и потворству собственным прихотям. Неоконсерваторы осмеивали неугомонное бунтарство контркультуры. Их оскорблял снобизм новых левых, их презрение к среднему американцу. Отрицание обычаев и авторитетов приводит не к освобождению, но к саморазрушению. Романтически настроенные искатели развенчали обывательскую мораль, однако их антиномианизм подрывает и мораль, и механизмы общественного сдерживания. Основной движущей силой становятся самодовольство и самомнение. И вот уже отцы уходят из семей, потому что союз двух родителей уже ни для кого не является святым. Дети, воспитанные в отсутствие ясных моральных ориентиров, скатываются до преступности и наркомании. Популярная культура становится еще более вульгарной. Люди приучаются видеть себя жертвами общества и в таком качестве уже не несут за себя никакой ответственности.

Неоконсерватор Гертруда Химмельфарб отмечала, что в период между 1860 и 1970 годами, то есть на протяжении индустриального века со всеми его ужасами, процент разводов в Британии и Америке сохранялся на прежнем уровне. Зато, начиная с 1970 года, когда богемность стала массовым явлением, а буржуазная культура оказалась в загоне, уровень разводов подскочил до небес, значительно вырос процент детей, рожденных вне брака, как и уровень преступности, наркомания и прочие социальные недуги. Разрушение буржуазных ценностей стало социальной катастрофой, утверждали неоконсерваторы, считая своей задачей восстановление престижа и влияния этих ценностей.

Необходимо отметить, что мечта об улаживании конфликта между богемой и буржуазией сохранялась даже в моменты его максимальной эскалации. В своей книге «Взросление Америки» 1915 года Ван Вин Брукс сетовал на социальное разделение между «машинерией самосохранения и тайной жизни». «У нас в Америке, – писал Брукс, – два общества – образованное и деловое, теоретики и практики, публика, читающая Метерлинка, и другая – аккумулирующая средства: в первой больше женского начала, во второй – мужского». Брукс хотел привести эти два менталитета к «компромиссу, выгодному для всех», «совместить идеи и вещи», сделать так, чтобы доброта и наживание добра стали совместимы. И хотя некоторые мыслители и писатели стремились к примирению, мир, по крайней мере в ходе индустриального века, был к ним не готов. А вот в информационный век орбиты идей и предпринимательства начали сближаться, и началось долгожданное примирение буржуазии и богемы.

Возьмем небольшие города, населенные верхушкой среднего класса, к примеру Уэйн в Пенсильвании. В таком городе, безусловно, есть своя доля буржуазности. В конце концов, это благополучный пригород. Такие традиционные буржуазные ценности, как религия и семья, пользуются здесь очевидным почтением. Однако новые жители Уэйна усвоили богемный стиль со всеми его эспрессо, цельнозерновыми крупами и свободными манерами. В книге 1954 года «Законодатели вкуса» Рассел Лайнз писал о Густаве Стикли: «Сегодня его имя и работы практически забыты». Однако сегодня в Уэйне и подобных городках вы не пройдете и десяти метров, чтобы не наткнуться на мебель, вдохновленную идеями этого ремесленника-антиматериалиста.

На самом деле довольно интересно наблюдать, как потребители из образованного класса перелицовывают старые фасоны салонного общества на новый лад. Салонные заседатели любили, чтоб все было полированное да гладкое, мы же, представители сегодняшнего образованного сословия, хотим, чтоб все было фактурным и шероховатым. Они прятали перекрытия и балки, мы их открываем. Они штукатурили и красили свои камины, мы восхищаемся сложенными из крупных камней очагами. Они обожали наборный паркет, нам нравятся простые широкие доски. Они предпочитали мрамор, мы – сланцевые плиты. Они развешивали по дому репродукции высокого искусства, нам больше нравятся оригинальные предметы ручной работы. Их мебель была обита шелком, у нас на диван наброшен колумбийский коврик грубой работы из шерсти давно почившего ослика.