Бобры в погоне за сокровищами
Шрифт:
– Интересно, а все-таки, с чем же была связана эта бестактная проверка билетов?
– Думаю, что проверки ввели из-за участившихся случаев поездок пассажиров «зайцами». Бревноходная Компания терпит убытки, вот руководство и решило ввести такой нетрадиционный способ проверки билетов. Возможно, конечно, здесь есть и другие варианты, как, например, поимка каких-нибудь государственных преступников, которые сейчас скрываются, или политическая подоплека, например, какая-нибудь готовящееся война или что-то еще.
– Черт подери, только этого не хватало! – воскликнул Толстобрюх. – А я ведь говорил, что не надо в такие преклонные года отправляться на поиски приключений. И это только начало путешествия!
– Ну же, мой друг, это всего лишь мои предположения. Да и необязательно, что из-за такого маленького случая вся наша поездка окажется плохой. Не надо быть таким пессимистом. Ведь если ты будешь и далее пребывать в таком скверном расположении духа, то конечно все дела наши будут вверх тормашками.
– Да уж, будешь тут оптимистом, как же. Когда тебя оправили черт знает куда на поиски мнимых сокровищ!
– Хватит ныть, Толстобрюх! Ты тоже жаловался дома на отсутствие приключений. А теперь мы только начали путешествовать, а ты уже бурчишь и бурчишь!
Пассажиры все еще шумели и возмущались, когда в вагон зашла Станционный Смотритель Темнохвостка Сплюхина по прозвищу Храп-храп. Она была, пожалуй, самым интересным экземпляром бобра, который Толстобрюх когда-либо видел. На ее морде было написано полное успокоение, а на груди висела табличка "Впала в спячку, без дела не беспокоить». Немного приоткрыв глаза, она с умиротворяющим спокойствием, покачиваясь, прошлась по вагону, недовольно проверив документы, и сделав про себя какие-то выводы, вышла из вагона и махнула машинисту. Бревноход мерно вздрогнул, и спустя мгновение с платформы слышались только обрывки спора Торчиуса и Темнохвостки, такие как: «И только ради этого ты будишь старую Темнохвостку? А сам ты не в состоянии увидеть, что нет здесь» или «Вечно эти гражданские! Не привыкли они!»
Бревноход ехал дальше, но с трудом налаженное настроение Толстобрюха осталось на перроне. И он, в то время как Ушик лег спать, принялся угрюмо размышлять о жизни. «Зачем именно его послали на поиски этих рудников? Ведь его уверенность, решительность и тому подобные прелести остались в кабинете командира района, когда ему был вручен пенсионный листок. Теперь его хвост уже не цветет, а каждое утро болит поясница. Нет, конечно, деньги нужны, но нельзя было придумать более подходящий и безопасный способ их добычи, без угрозы их жизням? Но нет, им нужно отправлять двух старых бобров, видите ли «законодательство не позволяет». Так Толстобрюх еще думал час, но алчность победила грустные и унылые мысли, и он уже вскоре размышлял, сколько они смогут добыть алмазов, за сколько их продать, куда они спустят этот подарок судьбы и как потом надо будет отметить это дело. Просидев так до полуночи он, наконец, заснул крепким сном.
Вся остальная часть пути прошла быстро и без всяких приключений. Проснулся Толстобрюх спустя полтора часа из-за ворчащего Ушика, который вытаскивал тяжеленный саквояж и готовил к далекому путешествию тележку. С видом новорожденного младенца Толстобрюх сладко зевнул и спросил у собиравшегося Ушика:
– Я так заспался, что, наверное, проспал утро. Когда же будут подавать уже березовый сидр? Я сейчас же немедленно спущусь в гостиную.
– Очнись Толстобрюх от сна, в конце – концов. Скоро бревноход тронется со станции в обратный путь, а мы еще даже не думали выходить. Долго ты еще будешь «вошкаться» или как?
«Как бы я хотел остаться в этом уютном вагоне», – подумал Толстобрюх. Однако у Ушика было намного больше решительности, чем у Толстобрюха, и он смог кое-как, но все же пробудить последнего от сна. Тот недовольно поморщился, потянулся, сладко зевнул, медленно оделся и стал помогать стаскивать вещи на платформу. Впопыхах, толкаясь, они поспешно выгрузились на перрон, увлекая за собой свои чемоданы. Вполне логичным завершением этой суматохи стал забытый саквояж на верхней полке, доверху набитый мешками и инструментами. Но наши друзья настолько спешили выбраться из злополучного бревнохода, что даже не заметили его пропажу.
Ушик, тяжело дыша, смотрел вслед медленно уходящему бревноходу, затем посмотрел на тележку и только сейчас воскликнул:
– Черт возьми! Мы ж половину вещей в бревноходе забыли! Толстобрюх! Ну что ты спишь, нужно что-то делать!
Но так как бревноход уже отошел на большое расстояние, и гнаться за ним было бессмысленно, то Толстобрюх устало вздохнул и махнул рукой. Больше всего ему хотелось спать, а не гонятся за бревноходами и станционными смотрителями. Раздосадованный Ушик тем временем вынул карту и долго смотрел в нее, а потом после долгого молчания сказал:
– Судя по размеру этого поселка, тут даже подобия отеля нет, а до первого беличьего поселения шесть километров, или переводя на время, два часа пути для нас. Думаю, что сегодня, раз такое дело, можно будет перейти границу да заночевать вон в той деревеньке,– указал Ушик на какую-то крохотную точку на карте. – Если мы перейдем границу сегодня, тогда самая сложная часть пути будет преодолена. Что думаешь по этому поводу, Толстобрюх?
Тот медленно приоткрыв полусонные глаза (сейчас он как никогда был похож на Темнохвостку Сплюхину, хотя сам он этого не осознавал), сказал Ушику:
– Не знаю как ты, а я хочу спать. К тому же недалеко находится небольшая бобровая деревенька, вон она в той долине виднеется. Можно там заночевать, а утром в путь дорогу. Да и погода начинает портиться, парит как при сорокаградусной жаре. Как говорится: «Утро вечера мудренее». Да и как мы поднимемся к ним на деревья? Беличья страна ведь даже прозвище получила «Страна табличек и веревочных лестниц».
– До той деревеньки тоже идти километра четыре посуху. Не забывай, мы ведь стоим на холме, и поэтому нам кажется, что все как на ладони. Да и у белок уже давно есть такая инновация для иностранцев, называется Автоматическая Самоподнимающаяся Веревочная Лестница – АСВЛ7! Так что насчет этого переживать не стоит. А раз мы начали, как я вижу, конкурс «Бобровая мудрость», то и я скажу такую пословицу: «Не стоит откладывать на завтра починку плотины, если ты можешь починить ее сегодня, ибо завтра может быть буря, и ты окажешься бездомным».
Толстобрюху надавили на его больной мозоль, ведь именно эту поговорку всегда приговаривал его отец, когда он ленился нанести щепок или убрать ветки и другой нанесенный мусор на пороге его родной хатки. И подумав немного, он сонно и без лишних слов согласился с Ушиком. Они перешли станцию, и по небольшой дороге вокруг деревни направились к границе.
Глава 3
Уже час наши друзья шли по засыпанной березовыми листками пустынной дороге. Она была совершенно однообразной, так как бобровые хатки и плотины остались позади, вокруг дороги рос однообразный дубовый лес, а единственными прохожими были местные работники – плотники, основной задачей которых было умерщвление местной флоры во благо «Большой бобровой индустриальной машины». Один раз мимо них пробежало четыре пограничника, в бравой зеленовато-серой форме, с теми же щепкострелами наперевес, которых так боялся Толстобрюх. Ушик, который на негласных выборах был выбран проводником, хотя особых картографических способностей у него ранее не наблюдалось, угрюмо остановился под деревом и сказал:
– Ничего не понимаю. Мы же вроде шли по правильному пути, а приграничного канала до сих пор не видно. Может, конечно, эту карту рисовали зайцы, и вместо того, чтобы нарисовать нормальные дороги, они нарисовали маршруты своих петляющих дорожек, по которым они спасались от какого-нибудь лиса-разбойника. Даже не знаю…
Пока Ушик клял издателей этой карты, Толстобрюх лег неподалеку от дерева и попытался быстро забыться и заснуть, и видимо хотел пробыть в таком состоянии всю ночь, как вдруг неведомо откуда прямо с неба на его черный нос упала огромная капля начинающегося дождя. Толстобрюх, кроме тряски в бревноходе, еще страшно не любил дождь, потому что во время ливня все бобровые дороги превращались в вязкую трясину, и тогда ноги Толстобрюха ощущали примерно то же, что ощущают гусеницы танка, когда тот застревает в трясинах. Сон Толстобрюха вмиг испарился, а сам он, кряхтя и ругаясь, медленно поднялся с земли и сказал: