Чтение онлайн

Я не спешил его успокаивать, давая возможность излить душу. Видя, что я его не тороплю, он подробно рассказал, как мучил его недуг.

Зная его на протяжении многих лет мирного времени и в различных ситуациях войны, я прекрасно понимал, что это не было проявлением слабости - мой верный друг действительно серьезно болен, и ему необходимо немедленное лечение. Тяготы боевых походов еще больше надломили его здоровье. Я посоветовал ему обратиться к [190] командиру бригады с рапортом о предоставлении ему времени для лечения. Он категорически отказался: все уговоры оказались тщетны.

Разгоряченные и уставшие после многочасовой беседы, мы вышли из каюты и поднялись на верхнюю палубу плавбазы.

–  Черт его знает, - в сердцах сказал Борис, - может, ты и прав. Пожалуй, действительно нужно мне подлечиться, хотя и не все могут понять правильно.

Он замолчал. Мне тоже нечего было ответить.

–  Вот что, - заключил Борис, - к комбригу я обращаться не стану, пока пойду в море с тем, что есть…

Мы молча стояли рядом, подставляя лица теплому ветру и щурясь от ласкового кавказского солнца. Был чудесный августовский день. Лазурь неба, белоснежные облака, меняющие форму, и удивительно спокойное море гнали мысли о тяжком времени и навевали мальчишеские озорные идеи. В душе невольно возникали щемящие сердце юношеские воспоминания, которые, впрочем, тут же сменялись ощущением смирения с течением времени. Постепенно я уверился в том, что у нас с Борисом все будет хорошо. Я решил приободрить его и спросил:

–  Слушай, Борис, а ты хоть раз здесь купался в море?

–  Не пришлось, - ответил он, повернувшись ко мне. Лицо его посветлело, видимо, он догадался, к чему я клоню.

–  Как же так, вы одни из первых перешли из Севастополя на кавказское побережье, и ты до сих пор не купался?

–  А ведь верно, - согласился Борис, - надо бы попробовать черноморскую водицу. Давай искупаемся вместе.

Мы пришли на пляж, разделись, и он один побежал к воде. Я остался на берегу. За всю войну я и сам ни разу не купался - было не до этого, и тогда купаться не хотелось. На эту вылазку я согласился ради Бориса, который бежал по мелководью все дальше и дальше, стремясь как можно быстрее добраться до глубины, чтобы пуститься вплавь. Я знал, что он с курсантских лет не особенно привержен к купанию, а тут его вдруг потянуло в море. [191]

Не догадывался я тогда, что неспроста море влекло его к себе и что встреча наша была последней…

Вечером, после ужина, Борис вновь зашел ко мне в каюту. Он пребывал в бодром настроении и великолепном расположении духа. Мы с ним тепло распрощались, и через полчаса он вышел в море курсом на свою базу - Очамчиру.

На боевую позицию Борис должен был выходить одновременно с нами: он - под Одессу, мы - в район Ялты-Феодосии. Находясь на боевой позиции и на обратном переходе в базу, мы неоднократно получали радиограммы из штаба флота об обстановке на Черноморском театре. Меня очень радовало осознание того, что радиоволны также доносили их до подводной лодки «М-60». Я возвращался на базу в надежде встретить его после успешного боевого похода. Но по приходе в базу меня буквально оглушили сообщением о том, что подводная лодка «М-60» под командованием капитан-лейтенанта Бориса Васильевича Кудрявцева с моря не возвратилась. Думаю, вы можете понять всю нестерпимую тяжесть утраты…

Здесь я должен сказать, что после окончания войны обе подводные лодки, подорвавшиеся и погибшие под водой на одной и той же минной линии возле Ялты, - «М-33» и «М-60» - были подняты со дна моря в июле 1951 года, их экипажи похоронили в Одессе с подобающими почестями. Согласен, война есть война, она не бывает без жертв, но гибель двух лодок на одной и той же позиции на удалении 150 метров друг от друга невозможно оправдать ничем!

Каждый раз воспоминания о моем боевом товарище и друге молодости бередят старую душевную рану, и помимо воли на глаза наворачиваются слезы…

Тем временем в отсеках нашей подводной лодки шла обычная подготовка к выходу в море. Команда крепила по-походному корабельное имущество, проверяла уложенное в парусиновые сумки индивидуально-спасательные приборы, аварийный инструмент, грузила припасы, заряжала аккумуляторную батарею, пополняла запасы воздуха высокого давления. Когда все работы были окончены, я доложил о готовности корабля к походу командиру бригады.[192]

Ночью 11 сентября 1942 года мы вышли из Поти в Туапсе. Переход прошел спокойно, однако в районе Пицунды пришлось срочно уклоняться погружением от немецкого самолета «Юнкерс-88».

Вечером 12 сентября, когда яркие краски на море стали мягкими и расплывчатыми, мы вошли в знакомую гавань Туапсе. Обогнув узкий волнолом с башенкой маяка, подводная лодка направилась к причальной стенке Туапсинского торгового порта.

Не прошло и двух месяцев с тех пор, как мы здесь ремонтировали левую муфту БОМАГ, и как разительно переменилась округа! Здесь также беспощадно промчался бушующий вихрь войны. Город и порт были сильно разрушены. Судоремонтный завод и прилегающие к нему портовые склады разбиты, повреждены многие причалы порта с нефтепроводами.

В наступающих вечерних сумерках на причальной стенке нас встречал представитель штаба флота капитан 3-го ранга Алексей Петрович Иванов.

Алексея Петровича я знал еще до войны. Это был смелый, инициативный, грамотный командир. Не думалось мне тогда, что вижу его в последний раз… Он погиб на Малой Земле в 1943 году при высадке десанта в районе Южной Озерейки.

–  Начальник штаба флота поручил вручить вам эту боевую директиву!
– начал он с ходу.
– Обстановка на флоте очень сложная. Главной задачей флота в настоящее время, помимо нарушения морских сообщений противника, является уничтожение его кораблей и судов в пунктах базирования артиллерийскими, торпедными и бомбовыми ударами. Для выполнения этих задач объединяются усилия подводных лодок, авиации и боевых надводных кораблей. Вы первые… - Он поправил пистолетную кобуру и продолжил: - Задание трудное и необычное, поэтому изучи боевую директиву обстоятельно. Я постараюсь ответить на все твои вопросы.

Мы с комиссаром присели на разножки, вынесенные верхним вахтенным, и принялись обсуждать Поставленные боевые задачи. [193]

В первые дни боевого похода мы должны обеспечить совместный набег пяти торпедных катеров с авиацией флота на скопление боевых кораблей и вспомогательных судов противника в Двухъякорной бухте.

В связи с этим нашей первой боевой задачей стала разведка Двухъякорной бухты и донесение результатов начальнику штаба флота.

По сигналу начала набеговой операции мы должны были отойти от берега на 10 миль и ночью, в назначенное время, в течение часа прожектором освещать мористую часть горизонта. На огонь нашего прожектора должны были выйти пять торпедных катеров, подойти к борту нашей лодки, и мы голосом должны были доложить им уточненную обстановку в бухте. Это была вторая наша боевая задача.

После окончания совместного удара торпедных катеров и авиации по Двухъякорной бухте мы должны были перейти к Ялте и произвести разведку скопления плавсредств в Ялтинском порту. Это была третья боевая задача.

В вечерние сумерки мы должны были произвести артиллерийский обстрел скопления плавсредств из 100-миллиметрового орудия с дистанции 60 кабельтовых. Это была четвертая боевая задача.

После обстрела Ялтинского порта произвести разведку плавсредств в Алуште и при обнаружении их произвести обстрел Алушты. Это была пятая наша боевая задача.

И наконец, мы должны были охотиться за транспортами на немецких коммуникациях, идущих вдоль крымского побережья из Севастополя на Ялту, Феодосию и Керчь.

Трудно было себе представить более сложный набор разнообразных и совершенно не свойственных для подводной лодки задач. Безусловно, свечение прожектором торпедным катерам вблизи базы противолодочных сил противника, ночной подход торпедных катеров к борту недвижимой подводной лодки и артобстрел укрепленного порта можно было считать не просто неоправданным риском, а верной погибелью, но таков был приказ, и мы обязаны были его выполнить. [194]