Чтение онлайн

Во время вопросов и ответов один из слушателей надавил на меня в этом вопросе. По его словам, было ясно, что я отверг христианство как метафору. Я также указал на опасность научных метафор. Но метафоры неизбежны для нас как людей. Они основополагающие для языка, для разума - разве я не согласен?

Да, - сказал я.

В таком случае, спросил он, какую альтернативу я вам посоветую? Или - если бы он мог поставить вопрос более лично - какой метафоры я сам придерживаюсь сегодня?

К этому моменту в аудитории снова зажегся свет, но мои глаза еще не адаптировались, и я не смог разглядеть лицо мужчины в толпе. Очевидно, он неправильно понял мою мысль, которая заключалась не в том, что мы должны отвергать все метафоры, а в том, что мы должны признать их такими, какие они есть: грубыми попытками прояснить концепции, которые все еще находятся за пределами нашего понимания. В конце концов я сделал некое подобие этой точки зрения, а затем сказал что-то пустое и неубедительное о том, что мне бы очень хотелось, чтобы в этих областях состоялся более широкий разговор о новых метафорах. Уходя со сцены, я уже начал мысленно пересматривать свой ответ.

–

В последующие дни конференции я продолжал ощущать отголоски, странные совпадения, подобные тому, что привело меня на кладбище, где были похоронены Бор и Кьеркегор. Я читал что-то в одной из привезенных с собой книг - новую теорию, мыслителя, с именем которого я никогда не сталкивался, - а потом кто-то на конференции упоминал то же имя или ту же идею всего несколько часов спустя. Я не мог отделаться от ощущения, что такие совпадения наделены смыслом - знаками Вселенной, - хотя знал, что это маловероятно, особенно если рассматривать их с точки зрения статистики. (Сколько слов, образов и имен я встречал за день? Мне никогда не приходило в голову учитывать все те, которые не повторяются.) Наш мозг эволюционировал, чтобы обнаруживать закономерности и приписывать значение событиям, которые являются совершенно случайными, представляя сигнал там, где в основном присутствует шум. Эта тенденция, вероятно, гипертрофирована у писателей, которые постоянно видят мир в терминах повествования. На самом деле, какое-то время встреча с подобными настроениями в книгах становилась очередным удвоением в моей жизни. "Когда я поглощена написанием романа, реальность начинает искажаться, чтобы отразить и сообщить все, о чем я думала в своей работе", - отмечает в своем эссе Оттесса Мошфег. Вирджиния Вульф, записывая в дневнике в 1933 году, выразила по сути то же самое: "Какое странное совпадение! реальная жизнь должна создавать именно ту ситуацию, о которой я пишу!" Писательница Кейт Замбрено утверждает, что, когда она работает, то часто видит повсюду одни и те же имена и одни и те же книги: "Я начинаю устанавливать связи со всем, я вижу литературу повсюду, огромную отсылку".

Конечно, в других контекстах эта "обширная референциальность" является признаком безумия. В своей биографии математика Джона Нэша A Beautiful Mind Сильвия Насар пишет, что "давняя убежденность Нэша в рациональности мира", которая привела его к изучению математики, почти незаметно скатилась к шизофрении, когда он начал находить скрытые сообщения в New York Times и глубокое космическое значение в количестве красных галстуков, которые он заметил на территории Массачусетского технологического института. По словам Насара, его желание найти глубинную структуру мира с помощью геометрии и математики превратилось "в карикатуру на самого себя, превратившись в непоколебимую веру в то, что все имеет смысл, все имеет причину, ничто не является случайным или совпадающим".

Трудно было не приписать повторное появление этих закономерностей в моей жизни - и искушение поверить в то, что это знаки, - тому факту, что я вернулся к космологическим вопросам, которых давно поклялся избегать. Пересмотр теории Бострома для презентации вновь открыл ряд вопросов, которые я так и не смог до конца разрешить, и они приходили ко мне без предупреждения во время панелей, которые я посещал, и во время моих прогулок в отель и обратно. С тех пор как я впервые столкнулся с гипотезой симуляции десятью годами ранее, идея о том, что Вселенная информационна, стала более популярной. Я никогда не считал идею информационной Вселенной очень убедительной, но теперь мне пришло в голову, что гипотеза Бострома может, по крайней мере теоретически, объяснить некоторые пробелы.

Одно из распространенных возражений против информационной вселенной заключается в том, что информация не может быть "беспричинной", без материального воплощения. Клод Шеннон, отец теории информации, настаивал на том, что информация должна существовать в каком-то физическом носителе, например в компьютерном оборудовании. Но поскольку с годами информация все больше деконтекстуализируется, расширяясь для объяснения все более широкого спектра явлений, ее часто принимают за свободно плавающую и нематериальную. На самом деле, определение информации стало настолько широким и запутанным, что больше не существует четкого консенсуса относительно того, что же на самом деле представляет собой информация. Оксфордский философ Лучано Флориди утверждает, что информация - это "неуловимое понятие" и "печально известный полиморфный феномен", который может быть связан с несколькими различными объяснениями, в зависимости от уровня абстракции. Неточность этого понятия, несомненно, способствовала его привлекательности в качестве метафоры, хотя эта экспансивность в конечном итоге делает слово бессмысленным. Как заметил философ Бернардо Каструп, "говорить о том, что информация существует сама по себе, все равно что говорить о вращении без вершины, о ряби без воды, о танце без танцора или об ухмылке Чеширского кота без кота".

Но если бы Вселенная была огромным компьютером, то эта информация действительно была бы инстанцирована на чем-то материальном, подобно жесткому диску. Мы не смогли бы увидеть или обнаружить ее, потому что она существовала бы во вселенной программистов, которые ее создали. Все, что мы могли бы заметить, - это его высокоуровневую структуру, абстрактные паттерны и законы, которые были частью его программного обеспечения. Иными словами, гипотеза симуляции могла бы объяснить, почему наша Вселенная пронизана различимыми паттернами и математическими закономерностями, а также объяснить, как эти паттерны могут быть основаны на чем-то большем, чем просто абстракции. Возможно, Галилей был не так уж далек от истины, когда представлял себе Вселенную как книгу, написанную Богом на языке математики. Вселенная - это программное обеспечение, написанное программистами на двоичном языке кода.

Гипотеза также предлагала убедительное объяснение проблемы измерений, основанное на аналогиях с видеоиграми и виртуальной реальностью, где объекты создаются только по мере необходимости, когда игрок взаимодействует с ними. На самом деле, готовя свою презентацию, я наткнулся на слова ученого НАСА Рича Террила, который утверждал именно это. "Ученые из кожи вон лезут, чтобы исключить идею о том, что нам нужен сознательный наблюдатель", - сказал он в интервью Guardian. "Возможно, реальное решение состоит в том, что вам действительно нужен сознательный субъект, как сознательный игрок в видеоигре". Чем больше я собирал воедино эти идеи, тем более убедительными они мне казались. Видимо, какая-то часть меня все еще жаждала вернуться к докоперниканскому мировоззрению, в котором я вырос, - к вселенной, в которой люди были вершиной творения, созданной вручную и под присмотром благосклонного Творца. Возможно, главная привлекательность аргумента Бострома заключается в том, что он антропоцентричен. Он позволял нам снова поверить в то, что мы находимся в центре событий, и что наша жизнь имеет цель и смысл в более масштабной схеме Вселенной. Именно об этом говорила физик-теоретик из Гарварда Лиза Рэндалл, когда ее спросили, жизнеспособна ли теория Бострома. По ее словам, нужно быть "очень гордым, чтобы думать, что мы станем тем, что в итоге будет смоделировано".

Конечно, если довести теорию до логического конца, этот вывод окажется не совсем верным. Бостром утверждал, что крайне маловероятно, что наша вселенная - единственная симулированная. Любая цивилизация, достаточно развитая для создания подобных микрокосмов, скорее всего, создала бы миллионы таких, каждый с небольшими вариациями. Возможно даже, что симулированные вселенные, по мере развития их цивилизаций и технологий, начнут создавать свои собственные симулированные миры, так что может возникнуть бесконечный регресс миров, сложенных внутри миров, подобно русской матрешке. Такое видение космоса больше всего напоминало теорию мультивселенной. Наша вселенная была лишь одним из множества возможных миров, каждый из которых, вероятно, имел свой собственный набор физических законов, воплощающих все возможные варианты реальности.

Ирония, конечно, в том, что если довести тезис Бострома до конца, то он ничего не объясняет ни о Вселенной, ни о ее происхождении. Предположительно, в ее основе все еще оставалась некая изначальная реальность базового уровня - не может быть настоящего бесконечного регресса, - которую занимали первые постчеловеки, создавшие самую первую технологическую симуляцию. Но эти постлюди были всего лишь нашими потомками - или потомками какого-то другого вида, эволюционировавшего на другой планете, - и поэтому вопрос о происхождении остался неизменным, лишь отодвинутым на один градус назад. Откуда изначально взялась Вселенная?

–

Спустя несколько дней после презентации меня все еще беспокоил вопрос о том, на какой метафоре я подписался, на который я не смог ответить во время вопросов и ответов. Он снова вернулся ко мне в день отлета домой, когда я стоял в залитых солнцем атриумах международных аэропортов, проходя через кажущиеся бесконечными очереди на охрану и паспортный контроль. Если бы я ответил честно, то сказал бы, что больше не верю в метафоры. Все они, религиозные или научные, были коварны, испорчены человеческими желаниями. Кроме того, в мои обязанности как критика не входило отстаивать ту или иную позицию или предлагать решение. Я понял, что именно это меня так беспокоило в вопросе. Этот человек переводил внимание обратно на меня и мои убеждения, которые явно не были сутью моей беседы. Я привел личный анекдот о своем религиозном происхождении только для того, чтобы подкрепить свой авторитет в этой области. То же самое происходило и в других бесчисленных интервью и беседах. Стоило мне приоткрыть маленькую щель в свою жизнь, как людей стали интересовать не столько идеи, которые я обсуждал, сколько моя личная история и моя точка зрения как человека, который раньше был религиозным.