Чтение онлайн

Термин "Темные века" в самом строгом смысле описывает отсутствие информации об этом периоде (это была, безусловно, эпоха, которая дала очень мало данных), хотя его часто понимают как обратную сторону Просвещения, кивая на популярное предположение, что средневековое христианство было враждебно по отношению к культивированию знаний. На самом деле философы-схоласты в основном оптимистично оценивали потенциал человеческого разума, о чем свидетельствуют многочисленные логические доказательства существования Бога. Большая часть теологии того периода была замешана на платонизме и опиралась на идею о том, что и Бог, и мир природы постижимы для человека. Считалось, что идеи соответствуют вечным, трансцендентным реальностям - "универсалиям", которые разум может воспринять через lumens naturalis, свет разума, отражающий рациональный порядок космоса. Для Аквинского Книга Иова была не притчей об ограниченности человеческого разума, а иллюстрацией того, как человечество постепенно прозревает к конечной истине.

Ситуация начала меняться в конце Средневековья. Как отмечает Ганс Блюменберг, послевоенный немецкий философ, в своей книге 1966 года "Легитимность современной эпохи" - одном из главных текстов разочарования - примерно в тринадцатом веке богословы начали сомневаться в том, что мир мог быть создан для блага человека. Аквинский верил, что космос содержит все возможное, что наш мир - не просто лучший, а единственный из всех возможных миров. Но вскоре после его смерти эта точка зрения подверглась критике за ограничение Бога. Некоторые богословы утверждали, что Бог мог создать множество миров, каждый со своими законами. Как и все теории мультивселенных, этот мысленный эксперимент привел к тому, что наш мир стал казаться произвольным, одним из множества возможных - хотя, в отличие от современной физики, которая ценит мультивселенную за ее способность доказать, что наша Вселенная - продукт случайности, средневековые богословы пытались защитить всемогущество Бога. Они не верили, что Бог действительно создал другие миры, просто он мог это сделать. Этот аргумент должен был продемонстрировать, что не существует универсальных, вечных законов, которые были бы выше самого Бога и могли бы ограничить его в акте творения.

Этот довольно узкий теологический спор в конечном итоге помог искоренить из западной философии идею универсалий - представление о том, что понятия в сознании соответствуют вечным истинам, как платоновские формы, - и преуспел в том, чтобы сделать мир, по выражению Блюменберга, "радикально контингентным". Доктрину, возникшую в результате этих дебатов, часто называют "номинализмом". Для номиналиста "справедливость" и "человечность" - это просто названия, которые мы даем общим чертам, которые мы воспринимаем между объектами, а не универсальные истины. (Джон Стюарт Милль однажды описал номинализм как веру в то, что "нет ничего общего, кроме имен"). Эта доктрина часто ассоциируется с Уильямом Оккамом, английским монахом-францисканцем XIV века, который учил, что Бог радикально отличается от своего творения и не ограничен ни моралью, ни рациональными законами. "Причина в том, что Он так пожелал, и никакой другой причины ожидать не приходится", - писал он. Из этой логики следовало, что человеческий разум - это конструкция, характерная только для нашего вида, а не отражение более широкого космического порядка. Созерцание и самоанализ стали ненадежным средством достижения истины: разум превратился в зеркальный зал, чье отношение к внешнему миру вдруг стало неопределенным.

Эта доктрина достигла своего апофеоза в творчестве протестантских реформаторов. Замечание Кальвина о том, что "ни одна капля дождя не падает без непреложного повеления Бога", было бы немыслимо для средневекового человека, как и утверждение Лютера о том, что божественная справедливость "совершенно чужда нам". Это была лишь одна из многих карательных доктрин, появившихся в протестантской теологии. В прошлом христиане могли утешаться обещанием вечности и грядущего мира, но и это средневековое решение было уничтожено доктриной предопределения, утверждавшей, что верующие не могут знать, спасутся они или нет. Это был Бог, который ничем не обязан человеку и который винил людей во всем мировом зле, но при этом скрывал от них статус их собственного спасения, ставя под сомнение всякую былую уверенность.

Тезис Блюменберга, который с тех пор повторили многие философы и историки, заключается в том, что номинализм, получивший широкое распространение в протестантской теологии, привел к Просвещению, разочарованию и научной революции. Травма утраченных универсалий создала невыносимую ситуацию, которая достигла точки кризиса в мыслительных экспериментах Декарта, который настолько не доверял собственным способностям разума, что, по его мнению, было немыслимо, чтобы Бог каким-то образом обманул его, заставив думать, что у квадрата четыре стороны или что два плюс три равняется пяти. Распространенное мнение о том, что Декарт единолично положил начало современности, часто создает впечатление, что современная эпоха возникла ex nihilo, без всяких прецедентов (иллюзия, которую сам Декарт культивировал, построив свои "Размышления" на основе мифа о творении Бытия). Но его философия была порождением и ответом на очень специфический теологический кризис. Он утверждал, что физика должна отказаться от конечных причин, поскольку цели Бога непознаваемы (как он пишет в "Принципах философии", "мы не должны настолько полагаться на себя, чтобы думать, что мы знаем о Его намерениях"). Что еще более важно, его вывод о том, что абсолютная уверенность может быть основана только на человеческой мысли, был необходимым противодействием номинализму и единственным выходом из него. Если человечество не может обосновать себя и свою ценность ничем трансцендентным, если оно не может найти заверений в высшей сфере, то единственным выходом остается утверждение собственной ценности и определение своей судьбы. Номиналистический Бог "оставил человеку лишь альтернативу его естественного и рационального самоутверждения", - пишет Блюменберг, что и привело к рождению гуманизма. Эмпиризм был таким же ответом на утрату универсалий - радикально изменчивый мир без основополагающего порядка должен постоянно изучаться и проверяться - и сделал ненужным самого Бога: божественный дух и человеческий дух были настолько чужды друг другу, что могли функционировать, не принимая друг друга в расчет. "Бог номиналистов - это лишний Бог, - пишет Блюменберг, - которого можно заменить случайностью отклонения атомов от их параллельных траекторий и возникающими в результате этого вихрями, из которых состоит мир".

Блюменберг считал, что невозможно понять нас как современных субъектов, не принимая во внимание породивший нас кризис. И по сей день многие "новые" идеи являются лишь попытками ответить на вопросы, унаследованные нами от более ранних периодов истории, вопросы, потерявшие свой специфический контекст в средневековом христианстве по мере того, как они переходили из одного века в другой, путешествуя от теологии к философии, науке и технике. По его мнению, во многих случаях исторические вопросы, скрывающиеся в современных проектах, не столько заявлены, сколько подразумеваются. Мы постоянно возвращаемся на место преступления, но делаем это вслепую, не в состоянии распознать или идентифицировать проблемы, которые кажутся нам лишь смутно знакомыми. Не понимая этой истории, мы вынуждены повторять решения и выводы, которые оказались неудовлетворительными в прошлом.

Возможно, именно поэтому кризис субъективности, который можно обнаружить у Кальвина, Декарта и Канта, продолжает преследовать нас в спорах об интерпретации квантовой физики, постоянно возвращающихся к пропасти, существующей между субъектом и миром, и в наших теориях разума, которые все еще не могут доказать, что наши самые непосредственные сенсорные переживания реальны. Отголоски этого сомнения громче и настойчивее всего звучат в разговорах о новых технологиях, инструментах, призванных выйти за пределы нашего земного разума и восстановить нашу нарушенную связь с трансцендентной истиной. ИИ начался с желания создать бога. Неслучайно созданное нами божество удивительно напоминает того, кто изначально втянул нас в эту проблему.

Глава 12

Один мой хороший друг однажды рассказал мне историю, о которой я в последние годы вспоминаю удивительно часто. Это странная история, скорее анекдот, чем повествование, но почему-то она меня зацепила. В качестве контекста отмечу, что когда моей подруге было около двадцати, до того как мы с ней познакомились, она была зависима от опиатов. Эта история связана с одной из схем, которую она использовала, чтобы раздобыть денег в это время, - одной из тех гениальных стратегий, которые рождаются из отчаяния. Она жила в то время в пригороде, заходила в один из крупных магазинов в местном торговом центре и, как можно незаметнее, рылась в мусорных баках у входа, выискивая чеки. По ее словам, вы удивитесь, как много людей выбрасывают их сразу же после выхода из магазина. Найдя чек на покупку за наличные, она заходила в магазин, брала с полки один из товаров, указанных в чеке, и шла в службу поддержки, где "возвращала" его за наличные. Это всегда срабатывало. Ее никогда не ловили и даже не допрашивали. Когда я из любопытства спросил, как часто она это делала, она не смогла сказать. "Это просто одна из тех вещей, которые вы делаете, когда вам нужны деньги", - сказала она.

Когда она мне это рассказала, было лето, и мы сидели, кажется, на столиках для пикника во дворе за местным рынком, где мы часто ели ланчи, купленные в гастрономе. Когда мы познакомились, она была чиста уже почти десять лет и получала степень по социологии. В рамках процесса выздоровления она постаралась вернуть деньги, украденные за эти годы, не только отдельным людям, но и магазинам, в том числе этой крупной национальной сети. В тот день она сказала мне, что накопила несколько сотен долларов - приблизительную сумму, которую она взяла за эти годы. Примерно неделю назад, по ее словам, она отнесла эти деньги в магазин, где совершила мошенничество с чеками, встретилась с менеджером в его кабинете и объяснила ситуацию. По ее словам, он был очень мил, очень понимающий. Но в конце концов он сказал ей, что не может взять деньги. Очевидно, компания ежегодно теряла определенный процент выручки из-за краж, и эту цифру можно было предсказать с достаточной точностью, чтобы заранее заложить ее в бюджет годовых расходов. Это называлось "усушкой". Моя подруга спросила, может ли она пожертвовать деньги, но, разумеется, магазин не принимал пожертвований. Менеджер сказал, что она может отдать деньги в одну из благотворительных организаций, с которыми они сотрудничают, но, скорее всего, эффективнее будет отправить деньги им напрямую. Она сказала, что подумает над этим, но после ее ухода вся эта ситуация стала ее беспокоить. Она пришла в магазин, чтобы возместить причиненный ею ущерб, но на самом деле никакого ущерба она не причинила. Деньги, которые она украла, в некотором смысле уже были учтены. Не было никакого дефицита, чтобы расплачиваться.

Моя подруга - очень хороший рассказчик, неторопливый, с хорошим слухом о темпе и драматическом напряжении, и мне показалось, что это была притча, как одна из странных историй Христа о займах и возврате долгов, его любимая метафора космического баланса. Она сама осознавала философский и, возможно, духовный подтекст этой истории и сказала мне в тот день, что не может перестать думать об этой встрече и о том, что она означает для ее собственного агентства. Мы подружились отчасти после того, как обнаружили, что у нас обоих сохраняется частная одержимость свободой воли - проблема, которая так же мучительна и неизбежна для наркомана, как и для теолога. Вот как она объяснила дилемму: она решила взять деньги, руководствуясь определенными обстоятельствами, которые происходили в ее жизни. Ей нужны были деньги на наркотики, и она использовала эти деньги, чтобы купить наркотики. И сотни других воров по всей стране поступали так же, считая свои действия собственными. Но если взглянуть на картину в целом, то, по ее словам, она была не отдельным человеком, а членом набора данных, чьи действия можно было предугадать с такой точностью, что корпорация уже заложила в бюджет деньги, которые, как она знала, она украдет.

Аналитика на самом деле не так уж точна, сказал я ей. Вернее, они были точны только в очень больших масштабах.

"Я знаю это", - сказала она. "Я изучала статистику". Она на мгновение замолчала, и я понял, что она разочарована тем, что я воспринял эту историю слишком буквально, упустив из виду суть. Через мгновение она собралась с мыслями. По ее словам, она не могла перестать думать о том, что в любой момент в мире существует конечное число наркоманов и воров и что если бы она не украла деньги, то на ее месте появился бы другой. Сам факт точности таких предсказаний говорит о том, что условия мира фиксированы и неизменны.