Чтение онлайн

Когда Монео остановился перед ним, Лито открыл колпак своей тележки. В воздухе стоял дрожжевой грязный запах, влажный ветер был неприятным.

— Мы должны прибыть в Туоно около полудня, — сказал Монео. — Я хотел бы отправить топтер для дозора с воздуха.

— Не нужны мне топтеры, — ответил Лито. — Мы можем спуститься в Туоно на суспензорах и канатах.

При этом обмене репликами Лито заметил, насколь помнит человек свой ранний опыт — проведя юность бунтарем, Монео навечно сохранил подозрительность ко всему, чего нельзя увидеть или точно определить и никогда не любил пеших шествий. Он оставался скоплением ждущих своего часа приговоров.

— Ты же понимаешь, что топтеры я хочу использовать не для перевозки, — сказал Монео. — Они нужны, чтобы охранять…

— Да, Монео.

Взгляд Монео устремился мимо Лито, на речное ущелье за открытой стороной двора. В свете зари туман, поднимавшийся из ущелья, морозно серебрился. Он подумал, как же глубок этот каньон… Тело, падая в него, будет все вращаться и вращаться. Этой ночью Монео оказался не в силах подойти к самому краю каньона и поглядеть вниз. Эта отвесная стена была таким… таким искушением.

С наполнявшей Монео таким благоговейным ужасом прозорливостью, Лито проговорил:

— В каждом искушении есть урок, Монео.

Монео, лишась дара речи, повернулся и посмотрел прямо в глаза Лито.

— Ищи урок в моей жизни.

— Владыка? — голос не громче шепота.

— Сперва меня искушали злом, затем добром. Каждое искушение приноравливали, тщательно и изысканно, к моим уязвимым местам. Скажи, Монео, если бы я выбрал добро, это бы сделало меня добрым?

— Разумеется, да, Владыка.

— Возможно, ты никогда не избавишься от привычки к четким определениям, — сказал Лито.

Монео вновь загляделся мимо Лито на край ущелья. Лито перекатил свое тело, чтобы посмотреть туда же, куда и Монео. Вдоль края каньона росли искусственно высаженные карликовые сосны. На влажных иглах висели капли росы — боль для Лито. Он хотел закрыть колпак своей тележки, но остановился, привлеченный драгоценным мерцанием этих капель, будивших его жизни-памяти, но отталкивающих для его телесной оболочки. Эта одновременная противоречивость грозила ввергнуть его во внутреннюю смуту.

— Мне не нравится идти пешком, — сказал Монео.

— Так передвигались Свободные, — сказал Лито.

Монео вздохнул.

— Все остальные будут готовы за несколько минут. Хви завтракала, когда я выходил…

Лито не ответил. Его мысли были обращены к воспоминаниям только что минувшей ночи — облака и звезды, дожди и открытая тьма, светящиеся мерцающими снежинками продырявленного космоса. Целые мириады ночей, он блуждал вместе с ними, как вместе с биениями собственного сердца.

— Где Твоя охрана? — внезапно вопросил Монео.

— Я отправил их позавтракать.

— Мне не нравится, когда они оставляют Тебя незащищенным!

Хрустальный звук голоса Монео прозвенел в памятях Лито с непередаваемым словами выражением: Монео страшится мироздания без Бога-Императора, он предпочел бы скорее умереть, чем увидеть такое мироздание.

— Что сегодня произойдет? — спросил Монео.

Вопрос этот адресован не Богу-Императору, а пророку.

— Семя, несомое ветром, способно завтра стать нивой, — сказал Лито.

— Ты знаешь наше будущее! Почему Ты им не поделишься? — Монео близок к истерии… отвергая все, выходящее за пределы его непосредственных восприятий.

Лито бросил на мажордома сумрачный взгляд, настолько полный твердо обузданных чувств, что Монео отпрянул.

— Прими бремя собственного существования, Монео!

Монео сделал глубокий дрожащий вдох.

— Владыка, я не хотел Тебя оскорбить. Я искал только…

— Посмотри вверх, Монео!

Монео непроизвольно повиновался, поглядел в безоблачное небо, где разгорался утренний свет.

— Смотрю. И что, Владыка?

— Над тобой нет успокаивающего потолка, Монео. Только открытое небо, полное перемен. Встреть его с радость. Каждое чувство, которым ты обладаешь — это инструмент для приспособления к переменам. Разве это тебе ни о чем не говорит?

— Владыка, я подошел только, чтобы осведомиться, когда Ты будешь готов продолжить путь.

— Монео, умоляю тебя быть правдивым со мной.

— Я правдив, Владыка!

— Но если жить в недоверии, ложь станет для тебя правдой.

— Владыка, если я лгу… значит, лгу сам того не ведая.

— Вот это уже похоже на правду. Но знаю, чего ты боишься, о чем не договариваешь.

Монео затрепетал. Бог-Император был в самом жутком из своих настроений, глубокая угроза звучала в каждом его слове.

— Ты страшишься диктата самосознания, — сказал Лито, — и ты прав в этом своем страхе. Немедленно пришли сюда Хви!

Монео повернулся всем телом и кинулся к гостевому дому. Вид у него был такой, словно он растревожил пчелиный рой. Через несколько секунд появились Рыбословши и построились вокруг королевской тележки. Придворные стали выглядывать из окон гостевого дома или спускаться вниз, останавливаясь под выступающими карнизами, боясь приблизиться к Лито. Вскоре появилась из широкого центрального входа Хви, выступила из тени, медленно приближаясь к Лито. Весь ее вид — полная противоположность возбужденной сумятице прочих.

Лито почувствовал, как отходит душой от одного взгляда на Хви. На ней было золотое одеяние, которого он прежде не видел, горловина и манжеты длинных рукавов расшиты серебром и жадеином, а подол платья, почти волочащийся по земле, обшит тяжелой зеленой тесьмой, подчеркивающей зубцы темно-красной ткани.

Хви улыбнулась, остановясь перед ним.

— Доброе утро, любимый, — тихо проговорила она. — Чем это Ты так расстроил бедного Монео?

Умиротворенный ее видом и голосом, Лито улыбнулся.

— Я сделал то, на что всегда надеюсь — произвел эффект.

— Да, несомненно, произвел. Он сказал Рыбословшам, что Ты в гневе и в ужасном настроении. Ты ужасен, любовь моя?

— Только с теми, кто отказывается жить, полагаясь на собственные силы.

— А, понятно, — она сделала перед ним пируэт, демонстрируя свое новое одеяние. — Тебе оно нравится? Подарок Твоих Рыбословш. Они сами его отделали, чтобы меня принарядить.

— Любовь моя, — в его голосе прозвучала предостерегающая нотка, — принаряженность! Вот как ты готовишь себя к пожертвованию!