Чтение онлайн

Он вскинул винтовку, и его крик почти слился с грохотом выстрела; но пуля прошла много ниже цели — и нашла другую, случайную. Я увидел, как Шелдон дернулся, закачался и — рухнул в озеро.

Я увидел, как Шелдон рухнул в озеро.

В тот же миг вниз, как метеор, пронесся птеродактиль, задевая воду крыльями. После он взлетел повыше и со свирепыми визгливыми криками принялся в ярости и разочаровании описывать круги над водой, а затем, заметив нас, ринулся в атаку; его зеленые глаза горели жаждой мести, тяжелые челюсти лязгали с невероятной быстротой. Он несся на нас, шипя, как раздраженный гусь.

— Адская гарпия! — завизжал Каммингс, отбрасывая винтовку. Взлетев с прытью зайца на каменистый склон, он скрылся из виду.

Все это время я стоял, окаменев, весь покрытый холодным потом, вытекавшим, казалось, прямо из мозга.

Времени на отступление на оставалось. Я бросился на землю и кое-как спрятался за камнем — там я несколько часов назад оставил винтовку, что принесла смерть несчастному, безумному Шелдону. Чудовище не заметило меня и пронеслось надо мною в поисках Каммингса. Вскоре оно возвратилось и стало кружиться над местом, где исчезло в волнах тело Шелдона. Когда оно вторично пролетало надо мной, на руку мне упала капля красной пены, которую я поспешно вытер. Думаю, в ней содержался жестокий яд, ибо это краткое прикосновение по сей день продолжает отравлять меня.

Искать тело Шелдона было и опасно, и бессмысленно. Я тихо позвал Хэнка, он выбрался из своего убежища и мы незаметно прокрались вверх по склону, миновали пещеру с абрисом птеродактиля на стене и через каменную жабью пасть выбрались в грот.

Здесь мы с Хэнком нашли Каммингса; он лежал без сознания. Мы вытащили его через туннель, теперь сравнительно свободный от воды, на свежий воздух и не без труда привели в чувство. Но в его глазах застыло безумие; вскоре он снова впал в забытье, и я приветствовал это вздохом облегчения.

Немного погодя, когда мы отдыхали у водоема, я отшатнулся от своего отражения — мои волосы совершенно поседели.

Той ночью Каммингс не переставая бредил, и нам пришлось сторожить его по очереди. На следующее утро мы под моросящим дождем добрались до Браунхиллс и вернулись на поезде домой.

Прошло много недель, прежде чем мой разум и тело полностью восстановились. В ночной тиши я не раз вскакивал с постели с криками ужаса, переживая во сне жуткие события, которые привели к смерти Шелдона, к безумию Каммингса, к моей преждевременной седине.

Два года спустя доктор Каммингс умер в санатории. Служитель рассказал мне, что до последнего мгновения он продолжал воображать, будто спасается от колоссального огненного чудовища; в бреду Каммингс именовал его Адской Гарпией.

Высказывалось предположение, что некоторые рептилии способны веками пребывать в спячке. Если так — быть может, в какой-нибудь темной, недвижной бездне до сих пор спит птеродактиль.

О примечательных видениях, которые Шелдон называл «воспоминанием», немногое можно сказать. Однако я продолжаю дивиться необычайной фатальности его жизненного пути, так тесно связавшей сон об одной судьбе с последними мгновениями другой. В минуту вдохновения я набросал его эпитафию, и после долгих размышлений нашел высказанные в ней мысли не такими уж странными:

ТОРКА,

ЖРЕЦ ДИОНА.

ДВАЖДЫ НА ПАМЯТИ ЛЮДСКОЙ ОН ИЗБЕЖАЛ УЖАСНОЙ ГИБЕЛИ.

ДА ПОКОИТСЯ ЕГО ДУША С МИРОМ, ОЖИДАЯ ИСПОЛНЕНИЯ ПРИГОВОРА, ИБО НАЗНАЧЕННОЕ СУДЬБОЙ СВЕРШИТ РОК.

Странная была эта компания: кафр Банга, который променял ассегай предков на винчестер и таскал на покрытой жесткими курчавыми черными волосами голове неимоверно дряхлую пробковую каскетку, боэр Пит Ван-Ховен из Марицбурга, дравшийся с англичанами под знаменами генерала Кронье [31] , а теперь состоявший разведчиком на службе у какой-то английской компании золотых россыпей Родезии, и немец Адольф Бернштейн, специалист по орнитологии, а, кажется, еще больше по части выпивки, и бельгиец Кайо, Анри Кайо, страстный охотник, зачарованный, завороженный могучей волшебницей-природой Южной Африки и ради этой красавицы забывший свою далекую туманную родину.

Бог весть, где встретились, где сошлись они, но вот уже несколько лет они странствовали всюду вместе. Если где-нибудь вы встречали толстого, страдающего одышкой герра Адольфа Бернштейна с прячущимися между припухших красных век маленькими глазками, гоняющегося за каким-нибудь насекомым с сеткой в руках, то вы могли быть уверены, что где-нибудь поблизости находятся и остальные члены компании. В городе они сидят в темной и прохладной комнатушке грязного «бара». За городом вы отыщете их на какой-нибудь полянке у лениво горящего костерка, на огне которого поджаривается на вертеле тушка только что подстреленного южноафриканского зайца или ворчит, кипятясь сердито, старый медный кофейник.

И тогда вы могли бы наблюдать картину: Анри Кайо, задумчиво помешивая обгоревшим сучком головешки в костре, напевает сквозь зубы какой-то старинный романс, говорящий об ивах над сонным каналом, о белокурых голубоглазых девушках, тенью скользящих под угрюмыми сводами старинного готического собора, о белых парусах, маячащих далеко-далеко в морском просторе, о призраках, несущихся с волнами тумана над охваченным дремотой маленьким городком. Рядом сидит, чистя ружье, флегматичный и молчаливый Пит Ван-Ховен. И никто не подумает, глядя на него, что этот человек, сражаясь против англичан, от своих товарищей получил прозвище «истребителя», потому что под его меткими пулями легло в сырую могилу несколько десятков английских солдат.

А кафр Банга, держась несколько в стороне, сидит на корточках, смотрит вдаль странно блестящими глазами и думает. Думает какую-то древнюю, как сам кафрский народ, думу. Видит не то, что расстилается перед глазами, а какие-то странные, кошмарные картины, Бог весть где рождающиеся, плывущие, исчезающие вместе с клубами дыма от умирающего костра, вместе с гаснущими во мгле ночи искрами… И вдруг засмеется. Или вскочит, судорожно сжимая ружье, словно копье, готовясь метнуть его в невидимого для других врага, и крикнет.

Это — слова вызова на смертный бой, насмешки, презрения, кидаемые в лицо крадущемуся в густой траве врагу.

А потом опять опустится на землю, и сидит, охватив мускулистыми руками колени, и как-то качается, словно пьяный.

В общем, это была странная компания, и недаром среди охотников Лимпопо и разведчиков Родезии о всех ее четырех членах говорили, что их всех вместе «связал черт веревочкой».

Весной 1909 года они бродили в окрестностях озера Лунга: Бернштейн получил поручение какой-то берлинской фирмы доставить партию птичьих шкурок, Ван-Ховен воспользовался случаем побродить в непосещаемых еще европейцами областях Южной Африки, Кайо мечтал произвести разведки «на золото» или «на брильянты» и в тысячный раз толковал товарищам, что мифическое «море У-Гала» в действительности не что иное, как болота реки Лунга. А ведь всем известно, что когда-то тут, именно у берегов таинственного «моря», было царство негрского Наполеона, Вай-Гути, о богатствах которого ходит столько фантастических легенд. Вай-Гути, отравленный одной из своих жен, по преданию, погребен на дне могучего потока, и в гроб его положены груды драгоценных камней, собиранием которых он и занимался всю жизнь.

— Камень белой воды — ведь это же алмазы! — резонировал бельгиец. — Тяжелый желтый песок — это, конечно, золото. В общем, было бы очень недурно, знаете ли, отыскать место похорон черного царька. Правда, легенда говорит, что при его похоронах было поступлено точно так же, как когда-то при похоронах Атиллы, или как там звался король каких-то готов или вандалов? Знаете, его наследник отвел в сторону русло реки, в дне была вырыта обширная могила. Над гробом Вай-Гути зарезаны все его триста жен, тысяча невольниц и невольников, три тысячи военнопленных. А затем разрушили плотину, и воды потока хлынули вновь на старое русло, смывая горы трупов и хороня под илом гробницу Вай-Гути.