Чтение онлайн

Костя рассмеялся, бодро притопнул валенками.

— Именно так. Жду. Жду у моря погоды… Ну, всего доброго, Дмитрий Иванович. Некогда мне дискуссии с вами сегодня проводить: снегу много.

Он взял скребок, лопату и вышел к подъезду. Было тихо. Ветер, несшийся по улицам, внезапно ослабел и сник. В микрорайоне повисла тишина. “Люди устали после работы, отдыхают”, — подумал Костя. Окна домов гасли. Костя встал, упершись крепкой ногой в твердую, бугристую поверхность асфальта, и сделал первый удар скребком. От отточенного лезвия поднялись фонтанирующие брызги льда и снега. И пошло: он бил, подсекал, разбивал, взламывал, и вскоре, минут через пятнадцать, большая часть тротуара напоминала взрытый ледоколом участок Ледовитого океана. Костя подхватил лопату, упер черенок в грудь и, громко шурша, стал сгребать куски наледи. Проглянул белесый, в инее асфальт. Костя почувствовал, что мышцы его отвердели, и первый приятный пот-пар проступил на груди, на затылке, спине. Слегка задохнувшись, он остановился и снова прислушался. Было удивительно тихо. С высокого неба на землю падали снежинки. Костя стоял и думал, что с каждым днем он становится все крепче и чище. И сильнее. В этот год от него отошли все неприятности, все обиды его интеллигентной семьи. Они там думали, что он сбежал на север. И Костя не разуверял их. С помощью приятеля, работавшего за Полярным кругом, он ежемесячно высылал родителям прохладные, спокойные письма. А сам был здесь, неподалеку, но жил совсем другой жизнью. Она нравилась ему, эта жизнь. “Да, — думал он, — я становлюсь все крепче, все лишнее уходит от меня”…

Ему вдруг явилось зеркальное отображение молодого, обвитого мышцами-веревками крепкого тела, и он удовлетворенно хмыкнул. Вот такой должна быть и душа: вся из стальных мышц-чувств. Без червоточинки, без изъяна. Могучая душа йога. Может быть, ему удастся в этом году отработать транс? И тогда ему ничто не страшно. Он будет защищен от всего. И главным образом от них, от своих родителей. Он вздрогнул, случайно нарушилось равновесие: в памяти возник истерический крик матери. Почему она всегда была недовольна? Почему она непрерывно кричала? Разве он претендовал когда-нибудь на ее жизнь? В памяти мелькнули холодные, чужие глаза отца. Костя рывком схватился за скребок. С особой злой силой набросился он на ледовую кору тротуара. Искрящиеся струи из-под его рук взмывали в воздух яростными, нетерпеливыми фонтанчиками.

Кто-то снисходительно шлепнул его по спине.

— Эй, дед, дай прикурить!

Костя резко повернулся. Пьяненький рыжий парень отшатнулся в деланном изумлении.

— Пардон, коллега, накладочка вышла. За деда принял. Спичками не располагаете?

— Не курю, — бросил Костя.

Парень на секунду задержал на нем взгляд.

— Жаль. И на сигареты, значит, не хватает. Да, бедность, конечно, не порок…

Насмешливо чмокнув, пошел от Кости развязной походочкой, вызывающей и обидной.

“Дурак, пьяный дурак!” — Костя перехватил скребок уверенней, крепче. В груди его возникла теплая неприятная слабость, которая поднялась вверх к лицу и обидно щекотала в носу и горле.

Стоявшее перед ним существо определенно напоминало женщину. Полной уверенности у Виктора, правда, не было до тех пор, пока он не услышал ее низкий, хрипловатый голосок.

— Люся, — сказало существо, и он почувствовал в своей руке маленькую прохладную ладошку. — Садитесь. — Девушка села сама и тотчас потянулась к сигаретам.

“Вот откуда этот хрипловатый басок эстрадной певицы, желтизна небрежно наманикюренных ногтей, лишенное румянца лицо. Все от сигарет, — подумал Виктор. Некоторое время он молча рассматривал ее. — Конечно, ты блондинка, несчастная блондинка, истязающая свои волосы всеми ядами химии. Некогда натуральные темно-русые или каштановые кудри твои теперь превратились в хрупкую соломенную паклю, осужденную на постепенную гибель. Но скажи, пожалуйста, почему же ты дымишь, как фабричная труба, почему нервничаешь, рыщешь взглядом? Но удивительного у тебя только и есть, что темно-карие, почти черные глаза. Да припухшие губы Брижит Бардо”.

Люся смутилась и отвела глаза. Виктор спохватился, кашлянул и улыбнулся.

— Я… — пробормотал он. Но девушка перебила:

— Вы со всеми нашими познакомились? — Она немного косила или разрез глаз у нее был такой, что казалось, будто она косит. Но получалось у нее это очень здорово — точно выстрел в сторону. — С притворяшками. — Люся улыбнулась. — Они, то есть мы, так себя прозвали. Но я еще не совсем притворяшка…

Она помолчала, жалко, растерянно улыбнулась Виктору.

— Неужели это трудно? — ухмыльнулся он.

— А вы думаете!.. — горячо подхватила девушка. — Здесь же талант нужен, ум и фантазия. Здесь очень многое нужно иметь в голове, и вообще… Высшее образование здесь не поможет…

Она махнула рукой, показывая, сколько всего надо иметь, чтобы быть притворяшкой. Получалось действительно много.

— Вы вот новенький, у нас такие бывали. Немногие остались. А другие просто не могут удержаться. Побудут-побудут, попробуют и уйдут. То скучно, то неинтересно, то еще что-нибудь. Ведь мы не пьем и не… Это же не главное у нас. Важно другое. Нужен талант, а если таланта нет, ума нет, никакой из тебя притворяшки не получится…

Люся пустила клуб дыма и победно посмотрела на Виктора. Мол, хоть я и не настоящая притворяшка, но тебе нос могу утереть.

— У меня там роль особая. Всех новых ко мне присылают, как бы на проверку, — засмеялась она. — В этом я смыслю, сразу скажу, кто подходит, а кто скоро отвалит. Как в отделе кадров. У меня чутье есть на человека. Хоть и дурочкой иногда называют. Блажная, дурочка… Что ж, это тоже есть. Я ничего почти не могу. Я как-то не успеваю сообразить, ответить, не получается все это у меня, понимаете?

Виктор кивнул. Откровенная, себя не жалеет.

— Зато, как я наших понимаю! Иногда настоящий балдеж получается, а иногда никак — ни то ни сё.

Люся потрясла в воздухе кулачком, показывая, как она чувствует настоящий балдеж. “Мышонок, — снисходительно решил Виктор. — Тепленький мышонок”.

— Наши это понимают, я им во как нужна! Они меня ценят. Люська то и сё, но без Люськи ни один наш большой балдеж не состоялся. Притворяшки без Люськи никуда. Я им заводиться помогаю.

Она встала и прошлась по комнате. Он смог разглядеть ее вблизи и вдруг почувствовал к ней нежность и жалость. Даже в скрадывающей дефекты фигуры брючной паре было видно, как она худа, хрупка, неловко сложена. “Тоненькая и неудачная у тебя фигурка, Люся”.

— Вам понравился художник? — спросила девушка.

— Ничего, соображает. — Виктор не знал, что еще можно сказать о Худо.

— Это гений! Я уверена, он будет великим человеком. Когда он говорит, я умираю.

Виктору неприятно было это слушать, и он рассердился на глупую Люську. “Тоже мне верноподданная!”

— А Янка? — От возбуждения глаза у девушки разбежались в разные стороны.

Поскольку Виктор промолчал, давая понять, что он недостаточно еще знает притворяшек, Люся продолжала:

— Янка тоже умница, не хуже Худо. Она иногда такие вещи рассказывает, что у меня все поджилки трясутся. Она гениальная девка и непременно кем-нибудь станет. А Пуфик? Это ж просто я не знаю! Гениальный поэт. Виктор хотел было намекнуть девушке, что не слишком ли много гениев для такой маленькой компании, но сдержался. Люська разошлась. Ее щеки окрасил неровный румянец вдохновения. Глаза восторженно увлажнились, мягкие пухлые губки быстро двигались, выталкивая слова восхищения.