Чтение онлайн

— Что?

— Ведь мы хотим отомстить тому, кто сделал нам зло. И мы стараемся ответить ему тем же. И подстраиваемся под него, понимаешь?

— Понимаю.

— Но тогда в выигрыше остается он: ему удалось навязать нам свою модель, хотя специально он этого не добивался. Он просто позволил нам себя догнать.

Об этом я никогда не думал. Такие соображения вызывали тревогу. Выходит, если я поквитаюсь с Дюнкером, о чем я давно мечтаю, то это будет означать, что он имеет на меня влияние? Вот ужас! И я сам, не говоря худого слова, ему в этом подыграл…

— Знаешь, — снова заговорил Дюбре, — если бы все не старались друг другу отомстить, на земле было бы гораздо меньше войн. Возьмем хотя бы палестино-израильский конфликт. Пока обитатели обоих лагерей будут стремиться поквитаться за родственников, убитых неприятелем, война будет продолжаться, ежедневно порождая новые жертвы… за которые снова будут мстить. И это никогда не кончится… Страдающим людям надо помочь оплакать не своих убитых, а свое чувство мести. Тогда появится шанс прекратить драку.

Странно, даже нелепо было заклинать войны отсюда, из тихой гавани замкового парка, с его чистыми дорожками, вековыми деревьями и завораживающей тишиной, которая заставляла позабыть о городском шуме.

Ведь свои беды мы воспринимаем совсем в другой пропорции, чем чужие, и это очевидно… Замирение на Ближнем Востоке представлялось мне само собой разумеющимся, а вот прощать Дюнкера в мои планы не входило…

— Вы говорите, что пытаться кому-то отомстить — это нанести вред себе самому. Но у меня такое чувство, что держать гнев в себе гораздо вреднее!

— Гнев порождает в тебе энергию, некую силу, которую вполне можно направить в русло твоих интересов, а месть не дает ничего, она — чувство разрушительное.

— Все это очень мило, но что я должен сделать конкретно?

— Прежде всего, выразить сердечную боль, либо высказав этому типу все, что ты о нем думаешь, либо сделать это символически.

— Как это, символически?

— Ну, можешь, к примеру, написать ему письмо, выговориться в этом письме, а потом утопить письмо в Сене или сжечь.

У меня возникло ощущение, что от меня что-то ускользнуло…

— Зачем?

— Чтобы очиститься от накопившейся ненависти, которая причиняет тебе вред. Надо, чтобы она ушла, понимаешь? Это позволит тебе перейти ко второй фазе. Пока ты находишься в состоянии гнева и твой разум затуманен жаждой реванша, это мешает тебе действовать. Ты перебираешь и пережевываешь свои обиды, а вперед не продвигаешься ни на шаг. Тебе мешают эмоции, и от них надо избавиться. И символическое деяние в этом помогает.

— А что за вторая фаза?

— Вторая фаза состоит в том, чтобы использовать энергию гнева; к примеру, совершить что-то такое, на что ты раньше никогда бы не отважился. Что-нибудь творческое, созидательное, что служило бы твоим интересам.

Передо мной сразу же возник весьма честолюбивый образ: я мечтал изменить ситуацию в бюро, мне хотелось самому стать определяющей силой, вместо того чтобы каждый раз плакаться в жилетку Алисе.

Вот я встречу Марка Дюнкера собственной персоной. Его вчерашняя выходка заставит его быть со мной особенно деликатным. И я этим воспользуюсь: теперь он остережется сбрасывать со счетов мои идеи и заставит себя к ним прислушаться, я это точно знал. Я поделюсь своими выкладками и попытаюсь добиться, чтобы он пробовал реализовать мои планы. В конце концов, что я теряю?

Но тут мой энтузиазм несколько померк: с какой это стати Дюнкер станет прислушиваться к человеку, у которого плохо с чувством уверенности в себе? Учитывая его непереносимый профессионализм, он теперь должен меня глубоко презирать…

Я поделился своим проектом и сомнениями с Дюбре.

— Так оно и есть, уверенность в себе многократно облегчает достижение любой цели и любых результатов…

Я сглотнул:

— Вы обещали поработать со мной в этом направлении…

Несколько мгновений он молча смотрел на меня, потом взял бокал на хрустальной ножке, почти неестественной прозрачности, и начал медленно наклонять его над пирамидкой из шафрана. Я не сводил глаз с граненого хрусталя, в котором вода просто светилась.

— Мы все рождаемся с одинаковым потенциалом уверенности в себе, — сказал он. — А потом начинаем воспринимать комментарии наших родителей, нянь, преподавателей…

Капля воды отделилась и упала на вершину пирамидки, и в ней, как под лупой, увеличились частички драгоценной пряности. Капля казалась живой и пробила себе дорогу по пирамидке, быстро скатившись к подножию.

— Если, по несчастью, — продолжал он, — они видят все в дурном свете, без конца ругая и упрекая нас, заостряя наше внимание на недостатках, просчетах и упущениях, у нас развивается привычка себя недооценивать и комплекс неполноценности.

Дюбре снова медленно наклонил бокал, и вторая капля скатилась на ту же пирамидку. Третья капля пошла по следу двух первых уже гораздо скорее. Прошло несколько секунд — и обозначился желобок, по которому следующие капли катились все свободнее, а желобок делался все глубже.

— И все кончается тем, что малейшая бестактность выбивает нас из колеи, малейшая неудача заставляет усомниться в себе, а малейшая критика приводит к тому, что мы путаемся и теряем все аргументы. Мозг привыкает все оценивать со знаком минус, и нейронные связи крепнут с каждым шагом.

Я был как раз тому живым примером. Все, что он говорил, эхом отдавалось во мне. Это я был в жизни жертвой, оба отца меня бросили, мать постоянно на меня давила, потому что считала, что я недостаточно хорош. Даже став взрослым, я продолжал расплачиваться за детство, которого себе не выбирал. Родителей уже не было рядом, а я все еще находился во власти дурных последствий их воспитания. Я и без того был подавлен, но когда понял, что эта подавленность только усугубляет неуверенность в себе, и вовсе сник…

— А есть хоть какое-то средство выйти из этого ада? — спросил я.

— Радикального средства нет. Выйти из этого состояния сложно, нужны немалые усилия…

Он склонил голову набок и, дождавшись, пока из бокала выкатится еще одна капля, легонько на нее подул, чтобы пустить по новому пути. Капля проделала новый желобок в пирамидке.

— А самое главное, — снова заговорил он, — надо себя все время заставлять делать над собой усилие. Наш разум слишком привязан к привычному образу мыслей, даже если он причиняет нам страдания.