Чтение онлайн

«Нет! Нет, это просто ни на что не похоже… Невероятно…»

Он испытывал смертельный страх перед чем-то, что одновременно его еще и смешило. Внезапный ужас перемежался с какой-то странной веселостью. Сад был похож на сон. Но и вся его жизнь была тоже сном. Кому же, черт побери, мог присниться этакий Спеванкевич? Трудный вопрос… Против того, что это сон, есть веские доказательства. Голова работает четко и ясно. С безумным планом бегства, с тысячами долларов, с жизнью в Калифорнии и с мыслью об Аде он расстался минуту назад, бесповоротно и навсегда. Он уже и думать забыл о подобных глупостях. Забыл… Давно забыл. Но что значит давно?.. «В секунду можно годы заключить…» Поэты все-таки правы; разумеется, не всегда, но иногда здорово удается им передать что-нибудь такое в двух-трех обыкновенных словах… Спеванкевич остановился и стал глядеть но сторонам: ему вдруг показалось, что весь окружающий мир существовал уже когда-то очень-очень давно. Он исчез, его больше нет и никогда не будет. Что же в таком случае существует?! Собственно, ничего… И Спеванкевич ощутил безысходную тоску, которая надвинулась на него отовсюду беспросветнее мрака. Куда ни взглянет — перед глазами завеса. Со всех сторон словно высокая прозрачная стена (ужасно толстое стекло!). И хотя мир перед ним как на ладони, не вырваться ему из-под стеклянного купола, который сомкнулся над головой. Не стоит и пробовать.

Прислонившись к дереву, он забылся в оцепенении, веки слипались, голова качнулась раз, другой…

Очнулся он от неимоверного гула и воя, похоже было, что-то валится на него с высоты. Спеванкевич присел, сжался.

Непонятная буря улетела вдаль, неистово урча и громыхая. Над садом прошел самолет, вот он растаял на глазах, исчез, смолк.

Это Рудольф Понтиус с чемоданом, набитым долларами, умчался по воздуху через румынскую границу. Хватайте, держите!

Пророческое видение наполнило его сердце восторгом. Вновь родилась вера и отвага. Все так легко и просто! Зачем мучиться, творить глупости, дрожать от страха? Нужно один-единственный раз решиться — и все. Завтра начнут поступать доллары, и, если к двум часам их наберется больше двухсот тысяч, — ноги в руки и пошел!

— Пан кассир…

«Дядюшка» был у него за спиной, на газоне, под третьей в ряду грушей. Он делал умоляющие знаки, сняв шляпу, низко кланялся. Кошмарный призрак… Спеванкевич забыл о нем. Он уже не существовал — и вот он появился снова… Но кассир не ощутил гнева, только ужасную усталость от этой передряги с евреем.

— Подойдите ко мне!

— Я и так… я тут хорошо слышу! — «Дядюшка» топтался на месте, не обнаруживая желания приблизиться.

— Не бойтесь, я вас не трону, — подбодрил его кассир, сам, впрочем, не зная, что ему делать с евреем.

— Я и так… Вы меня, конечно, извините, я теперь немножко нехорошо пахну! Но это не страшно…

— Вот видишь! Чего ж ты ко мне прицепился?

— Прицепился, потому что мне вас жалко. Ведь они вас обмануть хотят… Что же дальше будет? Ай-ай-ай…

— Что дальше? Плевать я хотел на вас всех, вместе взятых!

— Так ведь эти негодяи оберут вас до нитки! Хорошо еще, они пока друг с другом из-за вас грызутся, но когда обе банды помирятся…

— Думаешь, я не знаю?

— Ничего вы не знаете! Только сегодня утром приехал один такой из Лодзи, называется Хип или Рымпал.

— Ну и что? Пошел-ка он…

— Да ведь он их всех помирит… Погодите, еще узнаете, выпустят они из вас кишки…

— Кто он такой?

— Он все может, он и на мокрое дело пойдет…

— Мокрое дело?…

— Ему все равно: он и с пушкой, и с ломиком, и с финкой может, он и шейку пощекочет — что угодно. Хип все может…

Этот набор не вполне понятных слов сильно обеспокоил кассира. Высокомерие пока не растаяло, но это была уже одна видимость.

— Какое ему до меня дело? С чем приехал, с тем и уедет.

— Он уедет, но с вашими долларами, а вы что?

Махнет раз ножичком — и вы уже никуда не уедете.

— Зачем мне уезжать, если я не собираюсь?

— Отдайте тогда паспорт, значит, он вам не нужен.

— Подойди поближе, отдам.

Наступила пауза. Еврей снял шляпу и принялся грязной тряпицей вытирать лысину. Кассир закурил «Свит кэпарал», глубоко затянулся. Это его немного успокоило.

— Что скажешь об Аде?

— Какой Абадий?

— Ну, Ада… Эта рыженькая из «Дармополя»? Будто не знаешь, о ком говорят!

— Какая там Ада! Это Гитля Ангелыитифт, перекупщица она, ее каждый вор знает.

— Значит, курва?

— Если надо, каждая курвой будет, это еще полбеды. По специальности она обироха и шильничать горазда…

— Шильничать?..

— Каждого обманет. Известно…

— По-настоящему ее Дора Блайман зовут?

Еврей махнул рукой.

— Она и Дора Блайман, и еще Стася Мандук, для каждого у нее свое имя. А у нас зовут ее Медвежатница.

— Хорошее имя.

— Это потому, что она больше с медвежатниками знается.

— И получалось у нее что-нибудь?

— Работа у медвежатников тяжелая: подкапываться, сверлить, а ведь сейф, его не всегда вскроешь… Чем с медвежатниками промышлять, лучше с одним глупым кассиром спознаться. Вы на всем этом деле ни гроша не заработаете.

— Ого!

— Она вас вокруг пальца обведет. А вы что? Или большой любитель с моста Понятовского в холодную водичку прыгать? Уж, наверное, нет… Пойдете в Мокотув на четыре годика, на шесть лет, на восемь… Ай-ай-ай, ничего себе заработали…

— Какой ты глупый! Так ведь я все себе возьму, да поминай как звали.

— Э, слишком вы для этого втюрились — что ж я, своими глазами не видел? Просто вы глупый фрайер. Ни за что вы теперь от нее не отцепитесь!

— А что, может, мне с тобой бежать? Ха-ха-ха… Ха-ха-ха-ха…

— Слушайте, а?..

— Ну что?

— Бросьте мне по доброте одну папироску, спички у меня есть.

Спеванкевич исполнил его просьбу. «Дядюшка» с жадностью закурил. Разговор разменивался на мелочь, смысла во всем этом не было. Идиотизм ситуации возрос до необычайности. Спеванкевич отлично знал, что никто не может с ним ничего сделать: ни этот вонючий «дядюшка», ни Медвежатница, ни «орангутан», ни толстяк дедушка, ни вчерашний молодой человек, ни этот таинственный примиритель Хип, прибывший из Лодзи. Ясно как день. Так зачем же и для чего?..

На тропинке лежал расколотый кирпич. Спеванкевич схватил обломок побольше и запустил им в еврея. «Дядюшка», прячась за ствол, пытался сказать еще что-то, но когда метко пущенный обломок угодил в дерево и разлетелся на куски, — он отскочил и бросился наутек, распустив полы лапсердака, как крылья. Кассир пробежал за ним следом шагов десять.

На следующий день, часов с одиннадцати, доллары хлынули в кассу потоком, но их быстро проносило через фильтры банка, и к вечеру осадок был незначительный. Что-то около пятнадцати тысяч. Колебчинский торжествовал. Он уже разгадал маневр дирекции и требовал от сослуживцев еще двух дней терпения. Все действия банка носили вынужденный характер: приходилось пустить в ход чужие, задержанные на какое-то время активы, депозиты и тому подобные «нечистые» деньги. Каждая независимая и мелкая бумажка в сто злотых как бы обретала в этом хаосе свободу действий, существовала сама по себе, в привилегированном положении: не воспользоваться такой ситуацией мог только круглый дурак. Вождь, оперирующий крохотным объединенным капитальцем служащих банка «Детполь», их жен, дочерей, зятьев, дядьев, шурьев, тестей, бабок и внуков устремился в дальнейшее наступление, захватывая территорию, с которой поспешно отступала могущественная шайка.

— Финансовый парадокс, дорогие мои друзья! Парадокс, и ничего более! В нашу послевоенную эпоху бесчисленных политических и социальных парадоксов финансовые парадоксы наиболее поразительны — таково уж их свойство!

Эта магическая формула успокаивала даже самых недоверчивых. Прогарцевав по служебным комнатам на своем парадоксе, гениальный галичанин около двух часов заглянул в кассу.

— Много они сегодня изъяли?

— Семьдесят пять.

— Значит, завтра может быть еще столько же. Нет, пожалуй, намного меньше. Только послезавтра пойдет главная волна. На это я ставлю и выигрываю. А?