Чтение онлайн

– Правда я сомневаюсь, что вы будете сидеть рядом с профсоюзным антивистом на таком интимном шикарном обеде, как этот.

– Верно, – улыбнулась Сьюзен, оценивающе взглянув на него. – На самом деле, я теперь по вашу сторону баррикад. Не из-за перемены убеждений, – быстро добавила она.

– А что же тогда? Деньги?

– Жизнь заставила.

Уэллс улыбнулся, глядя на нее с таким видом, который она приняла за выражение сдержанного уважения. Он был реалистом сам, и ему нравилось это в других.

– Ну и как вам нравится на другой стороне – представлять предпринимателей, а не народ?

– Народ… – слегка передразнила она, зная, что он ни на минуту не поверил бы, что профсоюзы и рабочие действительно одно и то же. – Сказать вам правду?

– Разумеется.

– Я скучаю по действиям в полевых условиях. Это большая разница: делать обзор служебных контрактов для сотрудников, обсуждая условия дополнительных выплат и отсрочек их платежей, отступные выходные пособия, успокаивающие пилюли – все то, чем я занимаюсь, кажется, каждый день. Разве можно сравнить: заступиться за кого-то из сотрудников, желающего «мерседес» вместо «кадиллака» или представлять интересы рабочего, желающего иметь отдельный умывальник или туалет, которые не надо делить с тридцатью другими рабочими.

– Это то, чем вы занимались?

Она не могла понять, заинтересовало это его, или он просто забавлялся.

– Это именно то, чем я занималась, – подтвердила она, в какой-то степени защищаясь, вспоминая свою старую дерзкую тактику. – Обычно я приходила на фирму, в ореховые сады, с распоряжением суда в руках и спорила с толстопузым бригадиром, который при виде меня приходил в бешенство. Но мне это нравилось, преследуя работодателей, я добивалась того, что бедные, необразованные, запуганные рабочие понимали, что они могут надеяться и бороться за более человеческие условия для них самих и их семей.

Джек слушал, спокойно разглядывая ее. Она спрашивала себя – о чем он думал?

– Вы не можете себе представить, какие это жалкие условия, – продолжала она. – Рабочие живут в грязных сараях, полностью заставленных двадцатью – тридцатью кроватями. Один туалет. Один умывальный таз. Они счастливы, если у них есть горячая вода. Они счастливы, если у них хоть пару часов в сутки есть проточная вода. Не говоря уже о том, что нет страхования здоровья, что они могут быть уволены без всякого разбора, если заболеют или если их не взлюбит кто-нибудь из начальства. Не предоставляется время даже для похорон. Можете не сомневаться, что большинство профсоюзных лидеров на самом деле не стремятся сделать жизнь рабочих более сносной; их не беспокоит, есть ли у тех горячая вода или то, что на полях работают маленькие дети. Но мне нравилось, что, действуя в интересах рабочих, я видела положительные изменения. Это успокаивало мою старомодную совесть.

– Скольких перемен вам удалось добиться? – Слегка снисходительно спросил Джек. – Вы когда-нибудь возвращались, чтобы проверить, что именно было сделано, кроме пустопорожних разговоров и обещаний?

– Ничто не происходит за одну ночь. Но изменения были. И – да – я действительно возвращалась и видела сама.

Казалось, он сомневался, что изменения действительно могли быть значительными. А еще он имел такой вид, как будто у него самого множество проблем с профсоюзами, и она симпатизировала ему, зная, насколько скверно бывает другой стороне, и представляя себе то раздражение, которое он должен был бы испытывать. Она не считала себя наивной, просто это слишком сложный вопрос, к которому у нее самой было двойственное отношение. Достаточно посмотреть на нескольких последних директоров компании «Тимстерс» – все они в тюрьме, за исключением Джекки Прессера, который был под следствием много лет и которого продолжали держать на свободе, потому что он состоял на службе в ФБР и был штатным информатором. Предыдущему директору компании «Тимстерс», Рею Уильямсу, было предъявлено обвинение, его судили и признали виновным в попытке подкупить сенатора. Еще одного, Джимми Хоффа, осудили за подкуп присяжных заседателей.

Джек снова наполнил им обоим чашки сакэ из индивидуальных фарфоровых кувшинчиков, которые стояли около каждого из гостей, и задумчиво сделал глоток.

– На сегодняшний день профсоюзы устарели. Они служили своей первоначальной цели, но, в основном, просто эксплуатируют тех, кому в самом начале должны были служить. Я считаю, что лет через пятнадцать профсоюзов не будет.

Сьюзен вздернула бровь, изучая своего соседа, и, затемив глубокую складку, пролегающею через его подбородок, нашла ее очень притягательной. Внешне он представлял собою что-то среднее между Дастином Хофманом и Билли Джоэлом; в нем чувствовалась сила и выносливость. Они даже были примерно одинакового роста.

– Ну, а как случилось, что вы занялись производством серфингов? Вы не очень-то похожи на любителя серфинга, – спросила она, меняя тему.

– Вы правы, я ненавижу океан…

– Понимаю, – она решила сострить, – это слишком холодно.

Он ткнул в ее сторону указательным пальцем и снова дружелюбно улыбнулся.

– Да и еще песок. От него невозможно избавиться. Он забивается между пальцами ног, попадает в трусы… – Джек широко улыбнулся, и она рассмеялась. – В мои, по крайней мере…

– Я люблю океан.

– Но должно же у нас быть хоть что-нибудь общее? – пошутил он.

– Лошади? – попыталась Сьюзен.

– Нет. У меня аллергия.

– Теннис?

– Нет времени.

– У меня тоже. Наконец-то, мне кажется, мы нашли кое-что общее, – сказала она, замечая нечто похожее на татуировку на предплечье Джека, едва заметную через превосходную белую хлопчатобумажную ткань рубашки.

Была жаркая ночь с сухими ветрами Санта-Аны, дующими в полную силу, и хозяин позволил мужчинам снять пиджаки. Сгорая от любопытства, но не набираясь нахальства разглядывать или спросить его об этом, она отвела глаза.

– А что вы любите делать?

– Делать деньги, – мгновенно среагировал он и положил руку на свое предплечье, массируя его так, будто у него ныли мускулы, и она спрашивала себя: о чем он думает?

Заметил ли он, как она пыталась разглядеть, что там под тканью рубашки, если, конечно, там вообще что-нибудь было?

– Так вот почему вам нравится Лос-Анджелес. Страна поклонения деньгам. – Сьюзен глотнула еще сакэ.

– Бог, который, по крайней мере, расплачивается, – заметил он с холодной улыбкой. – Осязаемое божество, которое вы можете положить в свой карман, увеличить его и сделать с ним все, что только пожелаете. Купить умывальник с горячей водой, накормить бедных голодающих детей или учредить фонд онкологических исследований. Это продуктивная вера. А какому богу поклоняетесь вы?

Сьюзен с любопытством посмотрела на Уэлса, не в состоянии понять его до конца.

– Это очень серьезный вопрос, – ответила она.

– Вы можете поклоняться мне, если хотите. – На этот раз в его голосе не было ни капли серьезности.

В общем разговоре за столом наступила пауза, пока официантки сдвигали вазы с цветами в центр стола, а перед гостями расставляли тарелки для следующего блюда.

– Я хотела бы, чтобы вы знали, что это блюдо – специально для вас, Джек, – воскликнула Кит с другого края стола, когда маленькие японские официантки внесли дымящиеся железные горшочки, пахнувшие так, что просто слюнки текли. – Это гречишная лапша, о которой вы мне рассказывали… «соба», ее приготовил Харуко, и она просто божественна. По крайней мере, я так думаю, но что я могу знать? Я никогда не жила в Киото…

– Харуко тоже не был, – улыбнувшись, прошептала одна из официанток своим помощницам.

Сьюзен с еще большим любопытством посмотрела на Джека.

– Вы жили в Киото?

– После Вьетнама, – сказал он небрежно, казалось, довольный неловким молчанием, которое установилось после его ответа.

Намеренно или нет, он снял руку со своего предплечья, и она решила, что определенно там есть какая-то татуировка, хотя не могла разобрать, какая именно.

Ден Саллкван склонился, чтобы сказать ей что-то, и она кивнула, не давая себе труда даже послушать его. Он говорил что-то по поводу своего пребывания в Киото, но ее это не заинтересовало. Он был скучен, и его впечатления, должно быть, тоже скучны.