Богатырша
Шрифт:
«О, нет-нет-нет! Что мне делать?!»
Непрошенные слезы обиды и страха покатились по щекам. Их становилось все больше с каждым шагом, с каждым новым камнем, прилетающим в ее тело. Слезы застилали глаза. Ярослава всхлипывала на потеху другим.
«Ярослава, хватит плакать,» — пыталась сама себя утешить княжна, — «ты воин, а воины не плачут!»
Это были слова Игоря, которые он постоянно повторял княжне. Мысль о наставнике, который ничего не сделал, чтобы помочь, пронзила Ярославу как копье. Это стало последней каплей. Девушка горько разрыдалась, больше не сдерживая эмоции.
— А ну прекратите! Из-за ваших действий и мы страдаем! — крикнул главный стражник и в назидание другим ударил древком копья одного из зевак с камнем.
Ярослава перевела наполненный слезами взор поверх голов, презрительных взглядов горожан. Княжна проморгалась, надеясь сбросить пелену слез. Ярославу бросило в холодный пот, когда она осознала, куда ее вели. Главная площадь. Самое счастливое и, в то же время, самое мрачное и кровавое место города. Место праздников и казней, венчания и прощания. Ее вели туда, где еще совсем недавно Ярослава вместе с Князем и Отрадой поздравляли народ с хорошим урожаем и благодарили богов.
Настроение горожан предвещало точно не празднество.
Еще не дойдя до площади, Ярослава увидела то, что пожелала бы никогда не видеть. В самом центре главной площади возвышался сруб. Толстые бревна были аккуратно сложены в своеобразное ложе. На нем лежал князь. Такой же красивый, прекрасно одетый, как и всегда. Такой родной. Казалось, будто он просто спит.
Сердце пропустило удар. Ярослава, как завороженная, неотрывно смотрела на отца. Она все еще не могла поверить в то, что князь умер. Наваждение спало, когда ее грубо толкнули, вынуждая пасть на колени.
Ярославу вытолкали на площадь. Она почувствовала, как надежда растаяла окончательно и холодными каплями пробежала вниз по спине. Княжне не нужно было объяснять, зачем ее сюда привели. Князь мертв, она связана, перед срубом стоит пень с воткнутым в него топором, а за ним палач.
Всегда был суд. Каким бы ни был проступок, князь всегда проводил суд. В этот раз тоже должны были следовать традиции.
Должны были… Эта мысль в голове отдалась блуждающим эхом.
Княжна перевела взгляд на навес, стоящий чуть в стороне. Она надеялась увидеть Игоря, советников. Любого, кто был бы на ее стороне. Любого, кто мог бы ей помочь.
Но ни советников, ни Игоря там не было. Приговор уже был вынесен. Под небольшим навесом в окружении дружинников стояли лишь Отрада и заморская девица. Младшая княжна рыдала в объятиях новоиспеченной подруги, а слуги вокруг суетились, вытирали ей слезы. Отрада рыдала по отцу и до Ярославы ей не было никакого дела.
Палач, тот самый, кого в народе прозвали «мясником», еще недавно выполнял приказы лежащего позади него князя, кажется, не был взволнован тем, что собирался убить княжну. Завидя ее, он принялся разминать руки для удара.
От взгляда на топор резкая мнимая боль сковала шею. Ярослава, с трудом сглотнула подкативший к горлу ком.
— Я не виновна, — слабый шепот даже не был похож на внятные слова. Скорее на выдох, который приобрел очертания слов.
— Пошла! — тщетную попытку протестовать быстро пресекли, грубо толкнув в спину.
— Вот она! Вот! Выходит! Наконец-то! — завопила толпа.
Ярославу подвели к пню перед срубом и заставили встать перед ним на колени. Рядом стоял палач, его лицо скрывал черный капюшон. Крупный мужчина с легкостью вынул торчащий из пня огромный топор. Запачканное засохшей кровью лезвие не сверкнуло в солнечных лучах.
Ярослава потеряла ощущение собственного тела. Мысли испарились. Единственное, что осталось, это пень, палач с топором и отец перед ее взором, от которого она не могла отвести взгляда. Княжна не могла поверить, что больше никогда не услышит голоса князя, не почувствует его объятий. Она забыла о толпе, которая хором кричала «Казнить!». Она забыла о Дарене, Отраде, Игоре. Сейчас в ее мире остались только она, палач и мертвый отец. В голове воцарилась тишина, какой еще не случалось.
Безмолвно поникнув у пня, Ярослава прикрыла глаза. Под веками извивалась страшная картина. Княжна на мгновение представила, как ее голова слетает с плеч, а следом за ней падает дорогое украшение. Завещание отца смешается с кровью и грязью, а затем его водрузят на палец мерзкого палача или же, еще хуже, Траяна, который всегда был жаден до денег и власти. Скажи ей кто месяц назад, что она будет казнена за убийство князя, Ярослава рассмеялась бы. Раньше вообще многое казалось смешным.
Прошла, как казалось, вечность, прежде чем Ярослава заметила перед собой ноги в потертой обуви из заморской темной ткани и такой же плащ. Кто-то будто на мгновение навис над ней, оценивая, а затем направился к толпе шаркающими шагами. Не стоило даже прилагать усилий и поднимать голову, чтобы взглянуть на лицо. Это мог быть только один человек.
— П-прошу тишины! — разнесся голос Траяна над площадью. Ярослава невидящим взором повернулась на звук. Вероятно колдун усилил свой голос каким-то заклинанием. Толпа притихла. — Княжна Ярослава, принятая в к-княжескую семью, совершила с-страшное злодеяние. Она отравила нашего Князя-батюшку, как з-змея, которую он п-пригрел на своей шее! Единогласным решением совета с-сегодня был вынесен п-приговор — лишить княжну Ярославу всех титулов и п-привилегий, и незамедлительно к-казнить!
Толпа снова загудела. Ярослава перевела взгляд на палача, что возвышался около нее как скала, затем на топор, который он перекладывал из руки в руку, будто примеряясь. Тело забила дрожь, да такая, что зуб на зуб не попадал. Все еще хотелось верить, что это лишь сон. Сейчас Ярослава очнется в своих покоях или где-нибудь на лугу недалеко от города, придет во дворец, обнимет отца, по обыденности поругается с Отрадой, а затем пойдет на поиски Игоря, чтобы просить о тренировке. Или же возьмет Бурана из стойла и понесется по полю, да так, что ветер слезы из глаз будет выбивать. Все это лишь сон. Просто сон. Зажмурившись, Ярослава мечтала лишь об этом.
— Казнить убийцу!
— Поделом ей!
— Снести ей голову!
Толпа не унималась.
— Я не виновата… — губы Ярославы дрогнули.
Она словно шагнула в другой мир. Какая-то ее часть вопила, что нужно бежать, что есть силы, спасаться без оглядки, прорываться. Другая же часть предлагала смириться и поскорее покончить с этим. Мысли беспорядочно вертелись в голове, сменяя одна другую, и не задерживаясь ни на мгновение. Дышать стало почти невозможно. Ярослава никогда сильно не задумывалась о том, что чувствуют люди перед смертью. И, будь оно все проклято, лучше бы никогда не знала.
Какие-то мгновения между оглашением приговора и его исполнением будто замедлились. В окружающем шуме Ярослава уже не отличала возгласов жалости от возгласов злорадства, слов — от гама. Все слилось в общий гул, от которого голова болела и разрывалась. Палач двигался словно нарочито медленно. Он вновь перехватил топор поудобнее в правой руке, не спеша, встал сбоку. Стражники подтолкнули девушку в спину, вынуждая лечь грудью на пень. Он оказался прохладным и шершавым. Ярославе было все равно, что пень был запачкан темной засохшей кровью, что на нем неудобно. Перстень больно впился в грудь. Казалось, что даже место казни в виде деревяшки начало трястись вместе с Ярославой. Девушка окинула взглядом толпу, надеясь увидеть хоть кого-то, кто будет против казни. Но увидела лишь десятки перекошенных злобой лиц, из которых лицо Отрады было самым гневным.