Чтение онлайн

«Ты Париж, — хотелось сказать Олегу. — Взгляни на себя, и ты увидишь Париж, ты увидишь Монмартр, и Нотр-Дам, и Помпиду с вывернутыми наружу цветными кишками, и проституток на Сан-Дени и художников на Монмартре.

Посмотри на себя, и ты увидишь Мольера у „Камеди Франсез“, и Лувр, и „Гранд-Опера“, и проституток на Сан-Дени. Ты Париж, потому что тебе ничего не надо, достаточно самого себя».

У него запершило в горле. Захотелось рассказать о встрече у «Гранд-Опера», когда серебристой змейкой тянулась за ним вздымаемая осенним ветром парижская пыль и немецкая семья — очкарик в комбинезоне, рыжеволосая девушка и странный, с резкими, некрасивыми движениями мальчик — поедала горячие каштаны, хохоча и обжигаясь, а он приблизился к ним, чтобы понять, над чем они хохочут, как это вообще можно так хохотать, и, когда подошел, девушка взглянула на него так беспокойно, что ему показалось, будто она его узнала, а может быть, и не узнала, просто надеялась встретить кого-то другого и разочарована тем, что тот, другой, не пришел, а пришел он, Олег.

А потом она обняла своих спутников, одного за шею, другого за плечи, и они ушли по направлению к Лувру.

Рыжеволосая девушка, Париж, отец, каштаны.

Ему расхотелось ночевать у отца, больше всего он боялся, что совершит ошибку и начнет привыкать к тому, что он здесь. Он бежал от отца, как бегут, когда боятся разоблачений, как бегут из Парижа, боясь его разочаровать.

У самой двери отец остановился и взял Олега за руку, взял крепко, повыше локтя и, стискивая руку, задышал тяжело, и долго-долго они стояли так.

Наконец попросил:

— Скажи мне что-нибудь.

— Что? — спросил Олег и зажмурился тревожно, потому что, кажется, понял, каких слов ждет от него отец. — Что ты хочешь, чтобы я сказал тебе?

— Ты видел, какие у тебя красные глаза? — разволновалась Мария. — Ты натер их грязными руками, у тебя конъюнктивит. Дай мне немедленно глаза!

И она закапала несколько капель маленькой пипеткой.

Старик сидел на днище перевернутой лодки во дворе, подняв к солнцу старое, как у ящера, лицо, и белые струйки альбуцида выливались из глаз и застывали на солнце. Смотреть на него было неприятно.

— Ну, входите, входите, — сказал он кому-то, не открывая глаз. — В вашем возрасте и звании неловко быть топтуном.

— Меня никто не посылал, — сказал генерал. — Я сам зашел пригласить вас на рыбалку.

— Вы придумали легкий способ от меня отделаться. Вам известно, что я не умею плавать?

— Нет, я просто еду на дачу — и вот зашел к вам.

— Не представляю, — сказал старик, — что будет, если нас увидят ваши сослуживцы.

— Плевать я хотел на сослуживцев!

— Я поеду — с условием, что вы не станете мне говорить о своем разочаровании в советской власти.

— Почему вы решили? — опешил генерал.

— Нам нельзя, — сказал старик. — Нам поздно лгать.

Генерал сел рядом.

— Неплохо выглядите, — неуверенно сказал он.

— Еще лучше чувствую, — сказал старик.

— О вас много пишут, — сказал генерал. — Вот и вчера в «Новом времени» интересная статья.

— Пусть они подотрутся своей статьей, — сказал старик. — Что вам нужно?

— Надо ехать, Георгий Николаевич, — мир посмотреть, себя показать, мы так решили — сколько можно человека мурыжить, вы, в конце концов, жизнью своей доказали, что вам можно верить. Ну а что касается прошлого, вы уж тут простите — статьи закона не нами сочиняются, не нами отменяются.

— Дорогой мой, — сказал старик. — Да меня расстрелять было мало, я ведь всю Украину, можно сказать, обобрал.

— Что значит — обобрали? — опешил генерал.

— Скупил на корню, по дешевке, что было можно, мы с друзьями не жалели сил, пока вы дрыхли. Ковры, народные изделия всякие, одежда, драгоценности, гарнитуры, я тогда на фильме художником работал, что-то для кино, что-то для себя. Веселое было время!

— Я не для этого пришел, — сказал генерал. — Это, в конце концов, на вашей совести. Я предлагаю вам поехать в Швейцарию.

— Что я там потерял? — спросил старик.

— Они хотят организовать вашу выставку в Женеве, они жалуются, что вы до сих пор не ответили ни на одно предложение.

— И не отвечу.

— Почему?

— Не хочу.

— Вам не нравятся условия, вы так богаты?

— Это какое-то свинство, генерал! Вы уговариваете меня ехать!

— А почему нет?

— Ну, как вам объяснить? Неужели вы не понимаете сами? Это же безумие!

— Почему безумие? Общество созрело, времена изменились, я делаю вам вполне официальное предложение.

— Как старому другу?

— Если хотите, как старому другу.

— Тогда вот что, ответьте мне, старый друг, кто был осведомителем по делу ювелиров?

— Я не имею права.

— А по дружбе?

— Не имею права.

— Ну, тогда что это за дружба, вы же мне вопросы задавали!

— Да, задавал. По службе. А сейчас не имею права.

Помолчали, потом старик спросил:

— Тяжело стало работать?

— Очень.

— Тяжелее, чем раньше?

— Несравнимо. Раньше вас было немного, закон нарушали изобретательно, работать было интересно, почти все личности талантливые. Вы Волкова помните?

— Я его не знал. Я ведь так, больше любитель.

— Очень талантливый человек, он и сейчас в тюрьме сидит, стены в Лефортове от скуки расписывает, конечно, никакой он не Волков, фамилия у него, сами понимаете, определенной национальности. Когда мы его посредника, который вещи перевозил, взяли, дипломата, а я опись начал производить, среди вещей были две очаровательные фарфоровые статуэтки, одну из них наш фотограф ненароком возьми и столкни.

— Ай-ай-ай!

— Подождите. А из нее, представьте себе, брильянты! Дипломат опешил просто, они ведь свою долю с суммы берут, он об этих брильянтах ни сном ни духом, пришлось разбить вторую.

— Там то же?

— Там то же.

— У нас был один тип, — сказал старик. — Он в зону спирт странным образом проносил: заглотнет презерватив со спиртом, зубами конец презерватива прижмет и несет.

— Голь на выдумки хитра.

— Ух, хитра, неисчерпаемо хитра!