Чтение онлайн

В чем же тут дело? Замечено, что гуманитарии пишут грамотно и ненавидят математику, а математики пишут зачастую безграмотно, но решают задачки, словно семечки щелкают. По–моему как те, так и другие не годятся в ученые, они слишком зациклены на чем–то одном, и это не дает им увидеть другое. А без этого «другого» не создашь целостную картину, ни в точных науках, ни в описательных. Так как они переплетены и влияют друг на друга. Это грубый пример.

Тот кто не может запомнить слова целиком и правильно – ограничен, хотя он и щелкает задачки как семечки. Ограниченность его состоит в том, что он не обращает внимания на то, на что внимание обращать нужно. Тот кто ласкает каждое слово у себя во рту и в голове, но не замечает в тексте идентификации х.я и пальца, вилки и бутылки – тоже ограничен, и поэтому не может решить ни одной задачки. Ограниченность его состоит в том, что он не может проследить причинно–следственных связей и все вранье, то есть любой кругляш принимает за чистую монету.

Именно такие люди в подавляющем большинстве и занимаются наукой и достигают в своих науках больших вершин. Но они не ученые, они простые инженеры, которые умеют считать по до них и без их участия полученным формулам. Или ловкие каменотесы, сапожники и так далее, включая скульпторов и вообще художников. Эти люди занимаются выбранной наукой потому, что она им легко дается. И тем самым отрезают себе путь к тем областям знаний, в которых они слабы, так как весь свой световой день отныне отдают «любимому делу». Это касается хоть «физиков», хоть «лириков».

И именно поэтому создаются иногда такие теории в какой–нибудь науке, что хоть святых выноси. О гипотезах я уже не говорю. Они иногда: хоть стой, хоть падай. Но в этой данной науке этот данный творец теорий непререкаем, так как все в этой крошечной не науке, а в «научке» – его «ученики». Получается маленький сумасшедший дом. Как у Бильжо из «Итого». Но у «физиков» есть критерий – математика. Сразу же находится какой–нибудь умник и говорит: я пересчитал Вашу галиматью, и у меня получилось в два раза меньше. Вы забыли на 15 странице возвести в квадрат, а на 5 странице вообще плохо написали четверку, как единицу, и потом пошла эта единица во все дальнейшие формулы. И «основоположнику» будет нечем крыть, и ученики от него разбегутся. Так что физики находятся в невыгодном положении по сравнению с лириками. Лирикам можно городить все, что угодно, проверить нечем. Поэтому ученики вокруг них вьются вечно. И «научка», превращаясь в науку и даже в «направление», становится заскорузлой как не чищеный сапог или высохшая прямо на теле потная рубаха.

Но есть и чисто психологический фактор. Тот, на который обратил внимание Фрейд. Односторонний человек в глубине души чувствует свою ущербность, ведь она с детства, а дети любят смеяться друг над другом, им невдомек еще, что это надо по возможности скрывать. Поэтому, будь ты хоть самим Пушкиным, но если ты все время забываешь, что дважды два – четыре, многим это покажется смешным. С возрастом это чувство переходит в подсознание, чем–то там замещается, во что–то превращается и выступает черт знает чем, совсем не похожим. В общем надо все время самоутверждаться, чтобы немного позабыть про свою ущербность, в основном только кажущуюся. И это немаловажный фактор, формирующий амбициозность и нетерпимость к другому мнению. И как раз там, где данный человек чувствует себя наиболее уверенно, как Пушкин в стихах, именно там этот человек и будет проявлять эти чувства чрезмерно, компенсируя свои неудачи в прочих делах. Но это же и есть «его» наука, которую он постарается превратить в простую частную собственность.

Таким образом, подавляющее большинство ученых, с детства и до старости занятых одной избранной наукой, становятся инженерами гайки номер восемь, для науки вообще бесполезных. Потому ныне нет ни Галилеев, ни Ньютонов, ни даже Боров и Эйнштейнов. И у этих «гаек» даже выработалась специальная теория, которой я терпеть не могу, что дескать ныне в век ускоряющегося научно–технического прогресса ни один ученый ничего толкового не может выдумать, можно выдумать только большой оравой. Кажется, и вы соглашаетесь со мной, что действительных ученых сегодня не больше, чем во времена Ньютона.

Теперь надо учесть то обстоятельство, что как–то так случайно все сколько–нибудь значительные достижения науки произрастают на «стыке» наук. Это часть абсурдной «теории», которую я упомянул, которая тоже стремится стать «отдельной» наукой. Между тем, это совсем не так. Не на стыке наук рождаются хорошие идеи, а в универсальной голове, которой почти все науки по плечу. И тут мне еще раз необходимо вернуться в общеобразовательную школу.

Школьник, которому все предметы, любит он их, или не любит, даются легко и свободно – вот потенциальный ученый, притом в любой отрасли знаний, которая его заинтересует как следует. И менять эти науки этот ученый может как перчатки, естественно, сколько хватит сил и продолжительности жизни. Физик Сахаров, например, даст сто очков вперед некоторым записным юристам по правам человека и основам конституционного строя. Такой любознательный школьник все равно поступит в какой–нибудь «узкий» институт, как Геодакян, например, поступил в химико–технологический, но самое свое большое достижение получил в открытии закона регулирования производства того или иного пола матерью уже после зачатия, то есть по потребности в этом поле окружающей среды. И такой человек, заинтересовавшись вдруг даже по газетной статье какой–либо проблемой, отстоящей от его собственной науки на миллионы световых лет, с легкостью и быстро, не сходя с дивана, овладеет сперва этой наукой, а затем и проблемой, и решит ее на удивление «специалистам» по этой проблеме. И эти «специалисты» будут его сильно ненавидеть, вредить и не «принимать» его «дилетантского взгляда».

Орава же ученых, кормящаяся в институте, который, в свою очередь, не что иное как институт по всем гайкам разом, а не только по гайке номер восемь, вдруг сыграла в футбол с институтом по болтам к тем же самым гайкам. Вот это и есть как бы стык наук. Тогда как, вообще говоря, наука всего одна, и потому – без «стыков». Ибо, занимаясь болтами и гайками по отдельности, можно забыть, что они предназначены для вкручивания друг в друга. Это грубый пример, но понятный. Разделившись же на епархии, каждая пытается найти философский камень в одиночку. А он оказывается на «стыке» между ними, и болты к гайкам не подходят.

Притом здесь начинает действовать еще и психика. Психологи изучили и доказали, что, смотря, например, на лист бумаги с картинкой, человек мало обращает внимания на то, что нарисовано по периметру, сосредотачивая свое внимание на центр и близкие к нему детали. И края, где данная картинка, находясь в центре, стыкуется с продолжением картинки еще на четырех листах бумаги, остается без внимания. Но ведь пять исследователей уперли свои глаза каждый в центр своей бумажки, и именно там ищут философский камень, каждый – свой. Тогда как он один – на всех пятерых.

С другой стороны, когда начинаешь себя заставлять обращать свое внимание на крайние детали картинки и переводить свой взор с картинки на картинку поочередно с первой по пятую, потом – наоборот и вообще переводить свой взгляд хаотически, точно такой же хаос возникает в голове. И здесь должна быть выработана методика, которая состоит в том, чтобы упростить каждую картинку, найти в ней главное и именно то, что позволяет найти общее и частное во всех пяти картинках. То есть, выстроить стержень исследования. А остальное, малозначимое, пока отбросить, чтоб не затуманивало мозги. Потом, когда концепция, принципиальная схема действия машины будет установлена и станет абсолютно отчетливо видно, что машина работоспособна, тогда можно возвращаться к ране отброшенным деталям и находить им место в машине. Например, без фар, «дворников» и клаксона машина ездить может, вот и прикручивайте их к машине в последнюю очередь.

Кажется, можно сделать вывод. Любой наукой, где много еще неопределенностей, в особенности историей, в действительности может заниматься только тот человек продуктивно, который почти все науки знает в той или иной степени, а более близкие науки к предмету исследования – в большей степени. Или может быстро их изучить, не тратя на это многие годы, а только читая книги, в основном энциклопедические, включая так называемые научно–популярные. Шибко уж серьезных, особенно узко специальных книг, вообще читать не следует до поры, когда составится собственное мировоззрение на данную науку, ибо там каждая косточка гуляша обсасывается так тщательно, что и собаке нечего делать. И в совокупном этом обсасывании десятка таких книг уже ничего нельзя понять, кроме как о «мнении» авторов на предметы настолько микроскопические, что не стоят выеденного яйца. Из этих спецкниг можно пополнить только хаос в голове, которого и без них хватает.

Например, берет историк какого–нибудь пятнадцатого фараона из двадцати пяти их династий (в каждой по 15 штук) и расписывает всю его жизнь по дням наподобие «воспоминаний современника», допустим Пушкина. Хотя таких «современников», например, у покойного В.Высоцкого, было – почти в каждой пивной, причем по единственному разу в его жизни и не больше, чем на 15 минут. Все остальное высасывается из пальца и ставится под номером в собственные «открытия». Например, первое: имяреки (перечисляются) пишут, что фараон вставал с постели от 9 до 11 утра, а я откопал в пирамиде фараона будильник, заведенный на 5–30 и это чрезвычайно важно не только для оставшихся фараоновых династий, но и для наших дней. Второе: фрараон, пишут имяреки (перечисляются на 300 листах бумаги), очень любил рыбу (латынь), так как кости ее оказались в гробнице. А я установил, что такой рыбы отродясь в Ниле не водилось. Более того, эта рыба, оказывается, по сей день живет в Скандинавии и называется селедка, и попала она в гробницу, когда норманны 2000 лет спустя при ограблении саркофага, выпивали (бутылка из–под «Абсолюта» мною найдена под саркофагом) и закусывали указанной рыбой из «отряда селедок». <…> На 12 пункте, особо важные выводы, «касающиеся и наших дней», заканчиваются, а сам автор становится «основоположником» по данному фараону, окруженный кучей, тоже в 300 человек, учеников.