Чтение онлайн

Доказывать то, что Перун был наделен воинской функцией, полагаю, излишне. Это ему клялись на мечах воины-русы Олега Вещего, Игоря Старого, Святослава Храброго. И не зря, когда «Слово о полку Игореве», не упоминавшее Перуна прямо, хочет описать надвигающуюся битву — оно говорит о надвигающейся грозе.

«Чръныя тучя с моря идутъ, хотятъ прикрыти четыре солнца, а въ нихъ трепещутъ синий млънии. Быти грому великому! Идти дождю стрелами съ Дону великаго!» Когда Перун упоминается вне Пятибожия, в паре Перун-Волос (воины-дружинники и жрецы-волхвы) из договора Олега Вещего, или в троице из договора Святослава Храброго «Бог»-Перун-Волос (три основные касты свободных людей — производители-общинники, воины и волхвы), он представляет собою именно касту воинов, витязей.

Однако у Перуна была и другая функция — он был для наших предков подателем плодородия. Отсюда его любовная неукротимость. Более того, в белорусских преданиях Перун летает на мельничном жернове. Хотя жернов и представляет собой соединение (довольно остроумное, надо заметить) Мирового Колеса с каменным топором Перуна (кстати, сам топор, как говорилось выше, считался не совсем воинским оружием, но ношение маленьких топорков, сменивших в XI–XII веках «громовые топорки» балтийского образца, было распространено очень широко), но он все же, в первую очередь, связан с тем самым производством материальных ценностей, главной из них — хлеба.

В преданиях северного Кавказа Пиръон-падишах, сын громовержца Селы (по мнению исследователей, заимствованный у славян-язычников Перун) приносит из нижнего мира первую мельницу. Он также очень почитает хлеб. В Словакии «Бог Паром» наказывает женщину, осмелившуюся подтереть колосьями своего малыша, обращая её в камень.

Более того, суровый Бог собирается вообще отнять у людей все зёрна на колосьях (до этой истории, по преданию, зёрна покрывали колос от земли до самого верху), и лишь просьба собаки оставить ей долю длиной хотя бы с её нос останавливает его. «С тех пор люди и едят собачью долю».

На Руси в честь громовника Ильи пели песни: «Где Илля ходит, там жито родит» — как столетии водили по селу и обливали водою юношу, закутанного в листву, величая его «краль Перун». Тут всё — сельскохозяйственная магия заклинания урожая, во всем подобная восточнославянским обрядам, посвящённым Яриле. Однако в качестве действующего лица выступает всё же Перун.

Позднее эта роль перешла к девушке, [47] которую величали Пеперудой или Пеперуной (иногда еще — Додолой, что созвучно с литовским прозвищем Перкуна — Дундулис).

Одни исследователи связывают это название с именем Громовержца, другие — с древнеславянским Прапруда — ливень, третьи — с названиями бабочек (папилла, папа-луга, папира) в языках южной Европы.

Пелась песня о том, как золотая Пеперуда летает перед Перуном, прося у него дождя. Наконец, в записанной в двадцатых годах прошлого века на Станиславщине в Галиции купальской песне Перун назван «отче над Ладом», и у него просят «дочекати (дождаться. — Л.П.) Лада-Купала», то есть Перун покровительствует главному празднику плодородия и любви.

Итак, Перун выступал как оплодотворитель Земли, податель дождя и урожая. Это всё — черты Бога-покровителя общинников, хозяев. Клейн был прав, отмечая общие черты Перуна и Ярилы, но ошибся, выведя из этого тождественность двух Богов. Просто Перун имел некоторые черты Ярилы — а вот молодой, добрый Бог плодородия и любовной страсти не имел черт ни сурового владыки мира, ни Громовержца. Наконец, в мифологиях многих индоевропейских народов есть следы предания о плене Громовержца, связанные обычно со временем зимы.

Прослеживаются они и у славян (Илью Муромца, перенявшего многие черты Громовержца, а зачастую и отождествлявшегося с ним, захватывают в плен «татары» Калина- царя и т. д.).

Эта черта сближала Владыку Вселенной с последним сословием, с последней кастой — кастой рабов. Перун совмещает в себе черты всех сословий — и к тому же, как и полагается Царю, отождествлён с Вертикалью, Центром, мировой Осью (дубом, горою) и небом (очевидно, тем самым верхним небом мифологии, которое располагалось нашими предками выше путей Солнца и считалось хранилищем запасов небесной влаги [48] ).

Хорс (Харс, Хоурс, Хърс, Хръс, Хрос) упомянут, кроме летописного перечня 980 года, в поучениях против Язычества, в «Хождении богородицы по мукам», в «Беседе трёх святителей», где, наряду с Перуном, назван «ангелом громным», и в «Слове о полку Игореве».

Его почти сразу сочли Божеством Солнца, и многие исследователи сопоставляли имя Бога с авестийским (древнеперсидским) «hvare», персидским «chur, hor», осетинским (осетины — древний северокавказский народ, потомки скифо- сарматских племён) «chur». Все эти слова обозначали Солнце.

Разумеется, исследователи разных школ делали из этого свои выводы — мифологи заключали о древнейших, индоевропейских корнях почитания этого Бога, а «объективисты», разумеется, о заимствовании Хорса у иранских народов. До сих пор, кстати, популярна дивная комбинация, объясняющая, что Хорс на Руси появился…из Хазарского каганата.

Оказывается, тюрки по языку и иудеи по вероисповеданию (а с точки зрения иудаизма, даже христианство недостаточно единобожно) принесли на Русь Языческого иранского Бога. Примерно на тех же основаниях можно было бы предположить, что русские коммунисты принесут в Китай культ Гитлера.

Основана эта дивная теория на двух опорах — во-первых, в одном южнославянском источнике Хорс назван «жидовином». Но в том же источнике Перун назван «эллинским старцем» — а, кажется, никто не предполагал, что Перун пришёл на русские капища из Афин или Спарты.

И «эллин», и «жидовин» в данном случае лишь часть единого в глазах христиан нехристианского мира. Оба определения с успехом заменило бы одно — «нехристь». Собственно, в православной лексике встречаются и вовсе уж умозатмевающие определения.

Вот духовный стих «Егорий Храбрый».

В нём, пленив Иерусалимского царевича Егория, «царище Демьянище» (ненавистный христианам римский цезарь Диоклетиан) требует от него: «Веруй ты в веру нашу, жидовскую (иудаиз — Л.П.), басурманскую (ислам. — Л.П.), поклоняйся кумирам (Языческим идолам. — Л.П.) латинскиим (католическим. — Л.П.)».

То есть римский император требует от схваченного им иерусалимского (и, очевидно, иудейского — откуда ж в Иерусалиме другие?) царевича принять иудаизм, ислам, и поклониться католическим идолам (само по себе замечательное определение, если даже позабыть, что с точки зрения как раз иудаизма и ислама даже православный культ икон — идолопоклонство).