Чтение онлайн

— Я верю в волшебство любви, — вздохнул Эмилий. — Но я тебе не верю! То, что я видел…

— Оставим это! Я не ментат, и точка! Как я могу ментатом быть и обитать среди людей… я имею в виду, среди обычных людей? Ты думаешь, мне это бы позволили?! Что ты вообще знаешь о ментатах?!! все, замолчи, довольно! Чтоб больше ты не смел мне это говорить!

— Пусть так… Я рад, что моя весть не оказалась горькой, как я считал.

Однако София горестно покачала головой.

— Увы, Эмиль, ничего еще не кончилось. Воистину, лживая молва растет на ходу, и нет ужасней зла! О том, что Марсий спасся, известно мне, ну, и тебе; а вот о том, что он погиб, как сказано в депеше, известно очень многим… Нашлись «доброжелатели», которые поспешили сообщить трагическую новость Клеменции, в больницу; я думаю, здесь дядя постарался, ибо воистину нет ничего святого для него… Она сошла с ума, несчастная мать.

Мороз пробежал по коже кесаревича.

— Сошла с ума? В каком смысле? — с трепетом спросил он.

— В прямом, Эмиль, в прямом! Узнав о смерти единственного сына, Клеменция рассудком помешалась; хвала богам, жизнь не оставила ее!

— Ты в этом уверена, Софи?

— Я в этом уверена, Эмиль.

— Но как…

— Ни слова! Иначе мои уста умолкнут для тебя.

— Ее можно вылечить?

— Не знаю. Я не Кассандра.

Она подошла к окну — и удивилась снова, почему не видно проблесков рассвета. «Когда же кончится сегодняшняя ночь?».

— Помоги мне, Эмиль, — вдруг сказала она.

Голос его трепетал от волнения, когда он отвечал:

— Я сделаю все, что в моих силах, только скажи.

— Отвези меня в Мемнон. Немедленно. Сейчас.

Небольшой спортивный моноплан несся вослед уходящей мгле. Далеко позади остался просыпающийся Нефтис, «город мастеров»; моноплан летел над Ливийской пустыней; на десятки миль вокруг не было видно ни огонька, и могло показаться, что твердь исчезла вообще, что воздушный корабль, словно неприкаянный дух, скользит в давящей пустоте Эреба, а ниже простирается тартарова бездна… горе тому воздухоплавателю, кому назначено потерпеть крушение в этих местах!

Усилием воли Эмилий изгнал коварные мысли. Он по праву считался одним из лучших пилотов Империи, а его моноплан — одним из самых быстрых кораблей. Но не только поэтому София попросила о помощи именно его. Множество факторов, сложившись воедино, позволяли ей рассчитывать на стремительный успех. Как член царствующей династии, кесаревич Эмилий не обязан был испрашивать разрешения на полет, ему дозволялось подниматься в воздух не из огромного столичного аэропорта в далеком Эсквилине, а с острова Сафайрос, где у Фортунатов был собственный аэропорт; оттуда можно было подняться, не вызвав подозрений и избежав как изнурительных формальностей, так и огласки; София хотела во что бы то ни стало сохранить в тайне свою неожиданную поездку в Мемнон.

План был идеален, но, как и всякий идеальный план, трещал по швам, когда затрагивал живых людей. Эмилий категорически отказывался лететь в Мемнон. Новая затея Софии представлялась ему безумной, особенно в свете событий, случившихся этой ночью. В голове его не укладывалось, как может София покидать столицу в такой критический момент, когда судьбы едва ли не всех близких ей людей висят на волоске, и отправляться в обитель мрачных тайн — зачем, с какой сокрытой целью?! А София, презрев его изумление, не стала ничего объяснять. На глазах у Эмилия она облачилась в форменный калазирис логофета, на голову надела клафт с кокардой аватара Сфинкса, и потребовала, чтобы он, Эмилий, не медля ни секунды, отвез ее на Сафайрос, благо гидромобиль, на котором он приехал, под рукой. все еще не веря, что она и впрямь этого хочет, кесаревич решительно помотал головой и произнес:

— Я не стану потакать безумию. Не стану сам и тебе не позволю. Я отвезу тебя в Темисию, к отцу.

Тогда София скрестила руки на груди и молвила ему:

— Мне нужно быть в Мемноне, и я там буду. Ты отвезешь меня, а если нет, я справлюсь без тебя, хотя это меня задержит. Клянусь кровью Фортуната, если понадобится, я подниму на ноги всех, и вылечу в Мемнон! А если мне и это не поможет, возьму крылья Дедалия Лабрина, в которых он на бал явился, и полечу, подобно древнему Дедалу!.. Мне нужно быть в Мемноне, и я там буду, с тобой ли, без тебя, но буду! Я так решила — выбирай, Эмиль!

Он смотрел на нее — и понимал душою, что отказать Софии будет еще большим безумием, нежели согласиться с ее затеей. Он видел светлое лицо, глубокие глаза с пылающей в них страстной волей, он видел острые напрягшиеся скулы, он видел чуть раскрытые ярко-карминные уста, аристократически тонкие, но изумительно очерченные, он видел два ряда жемчужин меж этих уст и даже алый язычок… он видел это все, он явно ощущал магнетическую силу, исходящую от Софии, силу, заставлявшую подчиняться многих и многих людей, очень разных, но единых в одном — они испытывали счастье, подчиняясь ей… Эмилий не был человеком робкого десятка, скорее даже, он был бесстрашным человеком, но против этих чар сражаться он не мог и не хотел. Еще вдруг понял он, что София нисколько не лукавит, не блефует; ей нужно — и она добьется, ибо не привыкла отступать по чьей-то прихоти; не он, так кто-то другой исполнит безрассудную волю. Эмилий подумал, что «кто-то другой» не будет защищен высоким титулом кесаревича, а София, когда ей нечто очень нужно, с людьми не церемонится. Впрочем, и ему, внуку августа Виктора V, она могла усложнить жизнь, хотя бы одной своей обидой, но нет, она ему не угрожала, она просто сказала: «Выбирай!», — как будто у него был выбор… «Хорошо, — подумалось ему, — пусть вместо объяснений будет ее воля!».

Не предупредив никого, они сели в гидромобиль и через полчаса прибыли на Сафайрос. София потребовала, чтобы Эмилий облачился в парадный калазирис генерал-префекта императорской гвардии; такой высокий чин присваивался родственникам августа от рождения. Он подчинился, но заметил при этом, что даже кесаревичу нельзя запросто так проникнуть в Священный Город, не говоря уже о прочих смертных, министрах и князьях. В ответ София странно ухмыльнулась и выразилась в духе, мол, это не твои заботы, твоя задача — долететь.

Моноплан Эмилия поднялся в воздух, когда над озером, ступая осторожно, являлась розовоперстая заря — но им было в другую сторону, на закат, и мнилось кесаревичу, что это очень символично: они бегут от света к тьме…

Его надежды на то, что София поделится с ним во время полета, не сбылись: погрузившись в себя, она о чем-то размышляла, а он не решался ее тревожить. Вероятно, предположил Эмилий, причина ее молчания не в скрытности, а в нежелании обременять его множеством новых проблем.

Предоставленный собственным мыслям, он попытался разобраться в ситуации, но вскоре ощутил себя Гераклом, взвалившим на плечи небесный свод, — то, как известно, был редкий случай, когда Геракл дал слабину…

Собрать в одну картину всех фигурантов, от Тита до Варга, от Марсия до Корнелия, от Виктора V до вождей разнузданной толпы (а тут еще святые риши добавятся, мысленно содрогнулся он), собрать все международные и внутренние дела, политические и любовные, и прочие, и прочие, и прочие… необходимо было не просто собрать их всех в одну гигантскую картину, но и расставить по своим местам, их, непокорных, себе на уме, норовящих поступить каждый по-своему и разрушить красоту мозаики… это оказалось для него совершенно непосильным делом — мозаика не получалась. С печалью Эмилий признался себе, что, очевидно, права София, отказываясь делиться с ним своими тайнами, горестями, планами — навряд ли сможет он помочь советом, а время драгоценное она на него потратит.