Чтение онлайн

– А… эти люди? Талибы?

Он ничего не ответил, и Ольга поняла, что вопрос глуп.

Гражданская война. Конечно.

Сегодня они талибы, завтра – моджахеды, послезавтра – воины Северного Альянса, а если образуется Южный, через три дня они станут его воинами. При этом все они – просто крестьяне.

Крестьяне возделывают поля.

Что это за поле, которое нужно вспахивать с помощью “калашей”, “винтов” и кривых, зазубренных ножей, специально предназначенных для того, чтобы выворачивать кишки?! Что вырастет на таком поле?!

Уже совсем стемнело, когда они добрались до камышовой будки, откуда уезжали. Журналистов не было видно, и лошадей, на которых они переправлялись через реку, тоже, зато возле пыльной коричневой стены курил Ники. Фары “уазика” выхватили его из темноты, словно моментальное фото, – чернота, ночь, стена и Ольгин оператор, моментально приставивший ладонь козырьком к глазам.

Гийом остановил машину, но двигатель не выключил и фары не погасил. И сам из машины почему-то не вышел.

– Спасибо, – неловко сказала Ольга. – Так что насчет интервью?

Ники далеко в сторону отбросил сигарету – она прочертила в темноте длинную оранжевую дугу – и быстро пошел к машине.

– Никаких интервью, – ответил Гийом твердо. – Этот человек с вами?

– Где ты была?!

– Ники.

– Где ты была, я тебя спрашиваю?!

– Он с вами?

– Со мной, – согласилась Ольга со вздохом. Ей было смешно и немножко страшно – она еще никогда не видела Ники Беляева в таком гневе.

– Я, черт побери, с ней, – заорал он по-английски, – и я, черт побери, за последние полчаса чуть не сдох! Ты что?! Ненормальная, в конце-то концов?! – со слова “ненормальная” он почему-то перешел на русский, и Ольга вдруг подумала быстро, что он непременно чем-нибудь в нее швырнет. – Я не знаю, где ты!

Халед, придурок, тоже не знает! Здесь никто не знает, была ли ты вообще! Все журналюги давно уехали! Здесь целый день бомбят, блин! Эти твари, – кивок в сторону сидящих на корточках возле глиняного крылечка бородатых людей, – не скажут ни слова, хоть расстреляй их!

Куда ты поперлась?! Зачем с ним поперлась?!

– Скажите ему, что я перевезу вас через реку, – невозмутимо проговорил рядом Гийом. – Сейчас вы нигде не найдете лошадей.

– Вы очень любезны, черт вас побери! – проорал по-английски Ники. – Так невозможно работать! В последний раз в моей жизни! – и опять по-русски с не меньшим пылом:

– Я, блин, тут чуть не сдох, пока тебя дожидался!

– Ники, ты потом все мне скажешь. Садись, пока он предлагает. Где камера?

– Да камера-то со мной, блин! Ты бы хоть думала иногда, что ты делаешь-то?! Куда ты лезешь?! Все славы тебе не хватает или чего-то еще не хватает?! – Он орал, тащил камеру, и втискивал ее на заднее сиденье, и пристраивал поудобнее, и засовывал голову за кресло, чтобы проверить, надежно ли она стоит, и рюкзак заталкивал в угол, чтобы он прижимал его драгоценную камеру, и от этого Ольге вдруг показалось, что он играет – как в театре.

Он должен был рассердиться, а она должна отчетливо понять, что он рассердился, и они оба должны выступить в паре – он справедливо гневается, она жалобно оправдывается. Зрители на галерке и в партере наблюдают.

Ей стало противно.

Ники одним движением закинул себя на заднее сиденье, и Гийом снова рванул машину, словно за ними гнались и уже настигали.

– Ты снял что-нибудь?

– Снял, снял! Я хорошо все снял! А вот тебя где носило?! И как это ты с ним поперлась?! Да еще в горы, да еще под обстрел?!

– Он сказал мне, что в этих горах высадился десант и американцы сообщили, что, по их данным, со дня на день надо ждать штурма Мазари-Шарифа.

– Иди ты! – вдруг тихо сказал Ники почти ей в ухо.

Она оглянулась и чуть не уткнулась носом в его щеку. – Так это… сенсация. То, чего так долго ждали большевики.

– Ну да.

– Даем в эфир?

– Ну, конечно!

Машину сильно трясло, и Ольга хваталась за все подряд. Ники подставил руку, и она схватилась за нее.

Рука была широкая и прохладная, и, взявшись за нее, Ольга вдруг подумала, что вернулась домой.

Шут с ним, пусть он орет. Пусть говорит всякие слова, довольно оскорбительные и несправедливые.

Пусть он даже просто изображает гнев – ей так нужно знать, что ему не все равно, что он ждал ее, всматривался в темноту, гадал, все ли с ней в порядке, курил, воображая себе всякие ужасы! Так нужно, особенно здесь, где никому нет дела до нее и до того, что она человек, что замерзла, устала, вымокла, еще когда переправлялась на лошади через Кокчу, и есть ей очень хочется, и она страшно, постыдно перетрусила, когда те высыпались из своих машин и Гийом переложил руку поближе к кобуре!

Под колесами “уазика” зашумела вода, машина, как ледокол, на две стороны разметывая волны, врезалась в реку.

Уже близко. Ольга посмотрела на часы – до выхода в эфир времени почти не оставалось, только доехать, смонтироваться и добраться до ACTED, где стояла машина Первого канала, набитая сложной аппаратурой и со спутниковыми антеннами на крыше, – форпост связи с “большим миром”. Эта машина служила всем – и Первому, и Российскому, и НТВ – и переезжала следом за перемещением военных и журналистов в те места, где назревали серьезные события.

Ольга опять посмотрела на часы – это всегда было делом нелегким, подсчитать, сколько сейчас в Москве, если в Афганистане пять часов вечера. Даже время здесь было каким-то искривленным, не правильным. Почему-то разница составляла полтора часа. Именно полтора. Это было очень неудобно, все путались, опаздывали или приезжали раньше и нервничали.

Непонятная страна – Афганистан.

Ники чуть сжал ладонь, и Ольга оглянулась, опять чуть не уткнувшись в его щеку.

– Что?

– А он точно знает про… Мазари-Шариф?

– Ники, дадим как неподтвержденную информацию. Все равно ты на ночь глядя в пресс-центр не поедешь!

– Не поеду.

– А если поедешь, тебе там никто ничего толком не скажет!

– Не скажет.

“Уазик” доскакал до “ровера” и остановился в двух шагах, сотрясаясь неровной дрожью и изрыгая клубы белого дыма. Ники выпрыгнул из машины и потянул за собой рюкзак.

– Как ты думаешь, сколько ему денег дать?

– Понятия не имею.

– Надо спросить, – озабоченно сказал ее оператор.