Чтение онлайн

Что неизбежно повлекло за собой голод.

Потом начались болезни. Потом зима холоднее и длиннее которой никто не мог припомнить Потом с севера в страну вторглось кочевое племя песселимов — звались они так, потому что так именовали чернолицего тряпичного идола, которого их конные воины везли в седельных мешках. Они пронеслись по стране и умчались так же внезапно, как появились, после чего начались войны, гражданские и с другими народами, и закончились они только тогда, когда правителем стал Амар Йотам.

Однако его мирное правление оказалось страшнее войн иных властителей. За время своего правления он с присными погубил больше людей, чем чума.

Жители Клаггасдорфа, поступившие как нельзя хуже с маленькой Санни, давно забыли ее, а люди из других мест вообще о ней не слыхали. И тем не менее в Клаггасдорфе и во многих других городах вину за беды, обрушившиеся на них и не только на них, взваливали на единоверцев Санни — на кого же еще. Во время напастей, в правление Йотама, снова и снова, сбитые с толку, голодные люди злобу свою срывали, нападая на проклятых христоверов, а власти их еще и подначивали. Даже самое нелепое обвинение в адрес христоверов принималось на веру. Они вступали в сговор с врагами, насылали оспу и паршу, понос и чесотку, похищали младенцев и ели их мясо либо употребляли вместо тела Божьего, когда творили свои мерзкие обряды. Их обряды и ритуалы считали преступлениями, совершаемыми против богобоязненных; их грубые манеры и немыслимые одеяния свидетельствовали об их непомерных притязаниях на обладание вечными истинами, дарованное лишь им одним, прочим же, напротив, уготовано вечное рабство (в лучшем случае) либо вечные муки (в худшем). Вот почему христоверы неустанно, любыми способами, как естественными, так и сверхъестественными, стараются приблизить этот день.

Второе Пришествие — вот как они его называли.

Об этом неустанно твердил и Амар Йотам, и его приближенные. Во всем виноваты христоверы. Виноваты испокон веков. Если нас, богобоязненных, и можно в чем-то обвинить, так только в том, что мы позволили этим людям жить среди нас и процветать. Слишком долго мы испытывали терпение нашего Бога. Пришло время исполнить наш священный долг. Иного пути нет. Нельзя проявлять к ним милость. Проявить милость к посредникам дьявола — значит, стать пособниками дьявола. Если мы не изгоним их, они изгонят нас. Пусть их народ немногочислен, пусть их жены и дети чисты, а мужчины усердно занимаются своими ремеслами — не дайте себя этим одурачить. А то, что они так же страдали от Десяти Напастей, тоже не должно нас обмануть.

Они умирали от тех же болезней, что и мы, собирали по полям гнилые зерна, как и мы, и умирали под копытами лошадей захватчиков. Ну и что? Это всего-навсего ухищрение, уловка в дьявольском заговоре против нас. Если они и жертвовали собой — это лишь свидетельствует о том, насколько они уверены в своей окончательной победе!

Но с Богом не шутят. Только тогда, когда мы от них избавимся, Его сердце вновь обратится к нам.

Граждане Клаггасдорфа имели возможность лицезреть Амара Йотама в его правление гораздо чаще, чем его предшественника Малика Тибниса, не говоря уж о Вендоре, их городском главе, — тот одним из первых стал жертвой чумы. В отличие от Тибниса, Йотам не объезжал с помпой страну раз в семь лет. Йотам постоянно путешествовал, перемещаясь из одной области в другую, поскольку даже в сравнительно мирные периоды своего правления был не уверен, находится ли эта территория под его владычеством. Он называл себя правителем Двуречья, но были времена, когда управлял лишь анклавом между двумя реками.

Сам низкорослый, он окружал себя людьми высокими; ходил в одеяниях из шкур диких зверей и мягкой кожи, рыжая борода, обрамляющая бледный треугольник кожи под нижней губой, пылала ярко, словно лисий мех. В повадках его было нечто звериное, он был постоянно начеку: то и дело вертел шеей туда-сюда, принюхивался — не почует ли запах врага. Но имелась в его облике и чисто человеческая, вовсе не звериная черта: светлые, спокойные, не моргающие и совершенно равнодушные, глаза. Глядя на него, Коб всякий раз недоумевал: почему он? Что в этом человеке заставляет его головорезов, многие из которых и крупнее, и сильнее его и, уж конечно, не менее жестоки, чем он, преданно служить ему, невзирая на невзгоды, которые им, его соратникам, приходилось переносить по его же милости. И почему они его боятся?

Почему Йотама боялись горожане, налогоплательщики, люди без роду и племени, все те, кто старался не нарываться, Коб понимал. Йотам был убийца. Однажды Коб слышал, как он, желая похвастаться, уронил фразу, от которой бросило в дрожь: «Даже мое дерьмо пропахло сожженными полями!» — и никто не усомнился, что так оно и есть. Что он нюхал свои экскременты, как зверь, а потом выдал сравнение, как человек.

Каждый раз, проходя через Клаггасдорф, Йотам оставлял после себя убитых и искалеченных людей; и каждый раз уводил с собой десятки мужчин, мальчиков и вдобавок нескольких женщин: мобилизованных, добровольцев и тех, кто шли за армией. И они уходили, иногда под звуки барабанов и флейт, иногда тихо, но оставшиеся всегда рыдали. Затем несколько месяцев город радовался миру или тому, что тогда сходило за мир. Но Амар Йотам возвращался, или против него восставала та или иная группа, и снова гибли люди. Торговля, даже самая простая, прекратилась, фермы были заброшены, люди богатые попрятали имущество и товары в надежных, по их разумению, местах, и там все это было позаброшено, разграблено мародерами, а то и сгнило.

И снова приходил в город злобный Амар, в коже и мехах, с лицом еще более мертвенно-бледным, чем прежде, а с ним армия разбойников и банда фаворитов, состав которой вечно менялся. Лишь одного из своей свиты он никогда не отдалял, не давал ему отставку, и это был Малахи, бывший друг Коба, якобы жертва Санни, главный гонитель и разоблачитель христоверов.

Из них двоих успеха достиг Малахи, он стал публичной фигурой, стал оратором — вроде тех, каких они когда-то изображали на берегу шумной реки. Кому, как не ему, Амар поручил ходить по городу и проповедовать его, Амара, слово, не прибегая ни к каким экивокам. Малахи, разговаривая с жителями Клаггасдорфа, никогда не упоминал ни о Санни, ни о том, что когда-то жил здесь: то ли забыл об этом, то ли не хотел об этом напоминать. Несколько раз Коб и Малахи встречались на улице, и Малахи смотрел не так на бывшего друга, как сквозь него, ничем не отличал его от других. Где бы Малахи не оказался — каждый город был для него равно чужим и знакомым. Малахи слишком далеко ушел от своего прошлого.

В то время, когда многие умерли или умирали от голода, Малахи растолстел, что также указывало на его успехи. Растолстел он скорее как мальчишка, не как мужчина: жир обложил его плечи и грудь и оттуда расползся, покрывая все его тело, словно плащ. Очень толстый, он казался ниже ростом, чем раньше, стал неповоротливым, двигался неуклюже, раздавшиеся ляжки при каждом шаге терлись друг о друга. Они походили на двух упрямцев, пытающихся разом протиснуться в одну дверь. Волосы и борода Малахи, как и прежде, были нечесаны, одежда стала еще более грязной и запущенной. В уголках глаз скапливалась желтая слизь, иногда она была свежая и влажная, иногда застарелая и твердая.

Но какая в нем была убежденность! Какая истовость! Теперь он не ожидал вести, а нес ее сам — пылко и страстно! Он не сомневался, не иронизировал, а призывал действовать, и немедля! Угрозы, которые он изрыгал, а он то и дело сыпал угрозами, предназначались единоверцам не реже, чем христоверам. Каждый, мужчина то или женщина, должен был докладывать людям Амара о любой кучке христоверов, где бы они ни скрывались, в отдаленной деревне или в лесной чаще; каждый обязан быть бдительным и предотвращать любую попытку христоверов выдать себя за наших единоверцев. Тем, кто не выполнит свой долг, не помогут никакие оправдания. И пусть никто не приходит к нему молить о жалости, пусть не отговаривается неведением. Пощады не будет! Что значит не знал? Бдительного богобоязненного не обмануть: он не может не заметить христовера или не опознать его. Они говорят и пахнут иначе и ведут себя тоже совсем по-другому. А он, Малахи, избран Богом и Амаром, и это наше счастье, что он правит нами, чтобы вести нас за собой и разоблачать наших врагов.

Сам он не всегда был так зорок. Когда-то давным-давно он был таким же, как все — добросердечным, простодушным, склонным думать о людях, даже иноверцах, хорошо. Но теперь он уже не тот. Он пережил период отчаяния и сомнения, он даже говорить об этом не может, так это было жутко. Но теперь же он воспрял, дабы предупредить народ Амара о врагах, затаившихся среди них. И если кто не донесет о христовере, значит, в глубине души он сам христовер. А раз так, он получит по заслугам.

Где бы ни появлялся Малахи, на амвоне одного из молельных домов, у гостиницы или лавки, прохаживался ли по какой-нибудь улочке, он всегда был готов остановиться, поговорить в любое время с любым человеком. И вот уже вокруг него собиралась кучка людей, а там и толпа. Его, хриплый голос звучал энергично, долетал даже до тех, кто стоял далеко от него. (Сказывались их с Кобом тренировки.) Его грязные, драные обноски, запущенная борода и ногти говорили о его истовости, о готовности на жертвы во имя своего народа. Слушать его речи подобало с энтузиазмом, поэтому время от времени его подбадривали криками, кивали головами, а то и рассказывали о том, как сами выследили хитрых христоверов. Тогда он обнимал слушателей, улыбался и плакал.

«Хороший человек», рассыпались (не без лукавства) в похвалах люди после того, как он уходил. «Очень честный человек». «Знает, о чем ведет речь». «Замечательно». «Впечатляет». И тому подобное.

Никто не называл его Безумным Малахи (так думал о нем Коб, но он помалкивал). Никто не напоминал ни Малахи, ни кому другому, что он представлял собой всего несколько лет назад: вначале ничем не приметный студент, затем чудак, ставший причиной скандала, а дальше — благородная, великодушная жертва. Если кто и вспоминал эту историю, то исключительно как знак, указывавший — и ему, и им — на особую роль, отведенную ему судьбой.