Чтение онлайн

Легко видеть, в чем заключается упущение автора. Он совершенно справедливо признал необычный вид бороды следствием произведенного движения, но не сделал надлежащего вывода из не менее важного положения скрижалей. Обратив внимание на состояние бороды, он не обращает внимания на скрижали, положение которых считает неизменным. Таким образом, он отрезает себе путь к нашему конечному выводу, который благодаря анализу очевидных, но малозаметных деталей привел нас к неожиданному истолкованию статуи и намерений ее создателя.

Но что, если мы оба находимся на неверном пути? Что, если мы приняли за значимые и требующие истолкования детали, которые были безразличны для самого мастера или же были им выполнены в силу каких-то формальных требований, и в них нет ничего загадочного? Что, если мы разделим судьбу столь многих интерпретаторов, считавших, что они отчетливо видят то, чего мастер не собирался создавать ни подсознательно, ни осознанно? Я не в состоянии однозначно ответить на эти вопросы. Но уместно ли приписывать такому гениальному художнику, как Микеланджело, в работах которого столько выразительной мысли, простодушную неопределенность, и адекватна ли подобная неопределенность применительно к столь выдающимся и неповторимым чертам статуи Моисея? К сказанному можно смиренно добавить, что вину за неопределенность художник делит со своими интерпретаторами. В своих творениях Микеланджело достаточно часто доходил до крайних границ того, что способно выразить искусство. Возможно, и при создании скульптуры Моисея ему не вполне удалось, если, конечно, у него был такой замысел, запечатлеть процесс, как разряд сильнейшей эмоции в результате ее подавления переходит в состояние покоя.

Две сцены из Шекспира – одна радостная, другая трагичная – побудили меня к постановке небольшой проблемы и к ее решению.

Радостная сцена – это выбор женихами шкатулки в «Венецианском купце». Красивая и умная Порция, согласно воле ее покойного отца, должна отдать свою руку и сердце тому из женихов, который правильно выберет одну из трех шкатулок. Они сделаны из разных металлов: золота, серебра и свинца, – и в какой-то из них находится портрет Порции. Двое соискателей ее руки потерпели неудачу, выбрав золотую и серебряную шкатулки. Третий жених, Бассанио, выбирает сделанную из свинца и получает невесту, благосклонности которой он удостоился еще до начала судьбоносного испытания. Каждый жених мотивирует свой выбор длинной речью, в которой расхваливает выбранный им металл и рассуждает о недостатках двух других. Тяжелая задача выпадает на долю третьего соискателя: что он может сказать в похвалу свинца в сравнении с золотом и серебром? Речь его коротка и кажется неубедительной. Если бы нам пришлось выслушать такую речь на психоаналитическом сеансе, то мы заподозрили бы существование тайного мотива за столь неудовлетворительным объяснением своего выбора.

Загадочный сюжет выбора из трех шкатулок принадлежит не Шекспиру, он почерпнул его в одной из историй «Gesta Romanorum» («Деяния римлян»), где девушка устраивает такое же состязание для того, чтобы получить в мужья сына императора [83] . В ней металлом, приносящим счастье, также оказывается свинец. Нетрудно догадаться, что здесь имеет место некий древний мотив, нуждающийся в толковании, исследовании и объяснении. Первое предположение, помогающее объяснить выбор между золотом, серебром и свинцом, мы находим в высказывании Эд. Штукена [84] , который много и плодотворно занимался этой проблемой. Штукен говорит: «Кто такие три жениха Порции, объясняет нам сделанный ими выбор. Марокканский принц выбирает золотую шкатулку: он – Солнце; арагонский принц выбирает серебряную шкатулку: он – Месяц; Бассанио выбирает свинцовую шкатулку: он – Звездный Мальчик». В подтверждение такого толкования автор приводит эпизод из эстонского народного эпоса «Калевипоэг», где в испытании участвуют три жениха, оказывающиеся солнечным, лунным и звездным юношами (последний – «старший сын Полярной звезды»), причем невеста также достается третьему – звездному – жениху.

Итак, наша простенькая проблема привела нас к астральному мифу! Жаль только, что с этим объяснением мы не до конца проследуем по пути этого толкования. Перед нами встает другой вопрос, ибо мы не верим, подобно некоторым исследователям, что мифы спускаются к нам с небес; скорее мы, вместе с О. Ранком [85] , склонны думать, что они проецируются на небо после того, как возникают на Земле в чисто человеческих обстоятельствах. Поэтому мы сосредоточим наше внимание именно на этом человеческом содержании.

Еще раз внимательно присмотримся к разбираемому предмету. В эстонском эпосе и в «Деяниях римлян» речь идет о том, как девушка выбирает одного из трех женихов. В «Венецианском купце», по видимости, речь идет о том же, но одновременно мы видим нечто вроде инверсии мотива: мужчина выбирает между тремя… шкатулками. Если бы мы имели дело со сновидением, то мы бы сразу подумали, что шкатулки – это женщины, ибо они символизируют нечто существенное в женщинах – в том числе любовь к коробочкам, флакончикам, кулечкам и т. п. Если мы принимаем такую символическую подмену в мифе, то сцена со шкатулками в «Венецианском купце» действительно является инверсией, как мы и предполагали. Словно по мановению волшебной палочки – как то и бывает в сказках – с нашей астральной темы слетает ее пышный наряд, и мы видим, что речь идет о чисто человеческом мотиве: мужчина выбирает одну женщину из трех.

Тот же самый сюжет является содержанием еще одной шекспировской сцены – на этот раз в самой, пожалуй, потрясающей его трагедии. Здесь, правда, речь идет не о выборе невесты, но слишком многое связывает эту сцену с выбором шкатулки из «Венецианского купца». Старый король Лир решает еще при жизни разделить королевство между тремя своими дочерьми, сообразно силе их любви к нему. Две старшие дочери, Гонерилья и Регана, не жалеют слов для выражения своей любви, а младшая, третья, Корделия, отказывается это делать. Лир должен был бы распознать и вознаградить эту неброскую и бессловесную любовь, но Лир не замечает ее, отвергает Корделию и делит свое царство между двумя старшими дочерьми, чем навлекает страшные несчастья на себя и других. Разве это не сцена выбора одной из трех женщин, из которых младшая – самая лучшая и самая предпочтительная?

Нам тотчас вспоминаются сцены такого же содержания из других мифов, сказок и художественных произведений. Пастух Парис выбирает одну из трех богинь, из которых он объявляет самой красивой третью. Золушка тоже младшая дочь, которую королевский сын предпочитает двум ее сестрам. Психея в сказке Апулея, с одной стороны, почитается как принявшая человеческий облик Афродита, а с другой – подвергается унизительному обращению со стороны этой самой богини, которая относится к Психее не лучше, чем злая мачеха к Золушке. Психея точно так же вынуждена перебирать из двух сортов зерен, и если Золушка делает это с помощью голубей, то Психее помогают муравьи [86] . Тот, кто захочет глубже вникнуть в материал, может найти и другие художественные воплощения этого мотива с присущими ему характерными чертами.

Но мы удовлетворимся Корделией, Афродитой, Золушкой и Психеей! Три женщины, из которых третья является самой предпочтительной, везде представлены практически одинаково, поскольку приходятся друг другу сестрами. Нас не должно смущать то обстоятельство, что Лир выбирает из трех дочерей, – это лишь подчеркивает, что Лир – старик. Нелегко представить себе глубокого старика, который вынужден выбирать какую-то из трех женщин, поэтому они представлены его дочерьми.

Но кто эти три сестры и почему выбор должен пасть именно на третью из них? Если мы сумеем ответить на этот вопрос, то найдем искомое объяснение. Один раз мы уже прибегли к помощи психоанализа, когда выяснили, что три шкатулки символизируют трех женщин. Наберемся мужества и продолжим исследование в том же ключе, ступив на дорогу, ведущую в неведомое и непредсказуемое, на дорогу, которая окольными путями, возможно, выведет нас к желанной цели.

Нам сразу бросается в глаза, что эта предпочтительная третья, помимо красоты, обладает в большинстве случаев другими, особыми и только ей присущими чертами. Это свойства, которые, как представляется, образуют некое единство, хотя, конечно, нам не следует ожидать, что во всех случаях они – эти качества – будут выражены одинаково отчетливо. Корделия ведет себя неброско, она незаметна и проста, как свинец. Она практически нема – она «любит и молчит». Золушка прячется от всех так, что ее трудно отыскать. Пожалуй, нам позволительно отождествить такую скрытность с немотой. Но это подходит лишь для двух случаев из пяти нами выбранных. Хотя намек на немоту можно проследить еще в двух случаях. Мы уже решили, что упрямо молчащую Корделию можно сравнить со свинцом. О свинце говорит Бассанио в своей короткой реплике во время выбора шкатулки:

Thy paleness moves me more than eloquence.

(В некоторых вариантах вместо paleness стоит plainness [87] .)

То есть: твоя простота мне ближе, чем назойливая броскость двух других. Золото и серебро «громогласны», свинец нем, как Корделия, которая «любит и молчит» [88] .

В древнегреческом мифе о суде Париса о подобной сдержанности Афродиты ничего не говорится. Каждая из трех богинь говорит с юношей и пытается завоевать его благосклонность пылкими обещаниями. Однако в современной обработке этой сцены мы снова отчетливо видим эту черту третьей женщины. В либретто «Прекрасной Елены» Парис рассказывает, после упоминания о посулах двух других богинь, как вела себя Афродита во время соперничества за признание прекраснейшей: