Чтение онлайн

Здесь, как мне думается, было бы уместно всерьез рассмотреть взгляд, который я прежде рекомендовал лишь в роли временного допущения. В новейшей психоаналитической литературе возобладало воззрение, что всякий тип воздержания и отказ от удовлетворения инстинктивного влечения приводит или может приводить к усилению чувства вины [128] . Я уверен, что, рассматривая только и исключительно агрессивные влечения, мы добьемся большого теоретического упрощения, при этом найдется немного аргументов, противоречащих такому допущению. Как можно с помощью динамических и рациональных доводов объяснить, например, каким образом неудовлетворенные эротические влечения усиливают чувство вины? Это возможно сделать, только совершив обходной маневр, заявив, что помеха в удовлетворении эротического влечения вызывает усиление агрессии в отношении человека, препятствующего удовлетворению, и эта агрессия, в свою очередь, тоже должна быть подавлена. В этом случае, однако, именно агрессия преобразуется в чувство вины, то есть подавляется и смещается в супер-эго. Я убежден, что мы сможем проще и более наглядно представить многие процессы, если ограничим основы психоанализа выведением чувства вины только из агрессивных влечений. Анализ клинического материала не дает на этот вопрос однозначного ответа, потому что, согласно нашим допущениям, влечения обоих типов никогда не выступают в чистом виде, изолированно друг от друга. Тем не менее оценка крайних случаев указывает нам именно то направление, от которого я жду наилучших результатов. У меня возникает искушение немедленно извлечь пользу из более строгого понимания проблемы, для чего я обращусь к процессам вытеснения. Симптомы неврозов, как нам стало известно, являются замещающим удовлетворением неисполненных сексуальных желаний. В ходе психоаналитической работы мы не без удивления выяснили, что практически любой невроз содержит в себе долю неосознаваемого чувства вины. Эта вина, оборачиваясь наказанием, усиливает симптомы невроза. Сам собой напрашивается следующий вывод: если стремление к удовлетворению влечения подвергается вытеснению, то либидинозная часть вытесняется в симптом, а агрессивный компонент преобразуется в чувство вины. Даже если это утверждение верно лишь в первом приближении, оно заслуживает нашего внимания.

Некоторым читателям этой статьи может показаться, что на ее страницах они слишком часто сталкиваются с утверждением о борьбе Эроса с влечением к смерти. Такое утверждение должно характеризовать культурный процесс, протекающий в человечестве, но в равной степени относится к развитию отдельных индивидов, а также призвано раскрыть тайны их поведения в быту. Мне кажется неоспоримым то, что эти три процесса надо исследовать в их связи друг с другом. Использование общей характеристики во всех трех случаях оправдывается тем соображением, что культурный процесс человечества и развитие индивида в равной степени проявляются в бытовой жизни. И так или иначе принимают в ней участие. С другой стороны, доказательство существования общей характеристики ничего не дает для различения этих трех процессов, так как не сужено особыми условиями. Мы можем лишь ограничиться утверждением, что культурный процесс – это такая модификация жизненного процесса, которая происходит под влиянием поставленной Эросом и судьбоносной задачи, заключающейся в объединении отдельных людей в спаянное либидинозными отношениями сообщество. Однако если мы примем во внимание отношения между культурным прогрессом человечества и процессом развития или воспитания отдельно взятого человека, то мы без колебаний решим, что оба эти процесса весьма схожи, если вообще речь не идет об одном и том же процессе, приложенном к разным объектам. Культурный прогресс рода человеческого является абстракцией более высокого порядка, естественно, чем развитие одного индивида. Поэтому прогресс культуры труднее представить наглядно и отыскание аналогий не должно носить преувеличенный, утрированный характер. Однако при подобии целей – здесь включение индивида в человеческую массу, там заключение союза отдельными индивидами – ничего удивительного нет в схожести средств и результирующих феноменов. Тем не менее нельзя не упомянуть об одном различии между этими двумя процессами ввиду его чрезвычайной важности. В процессе развития индивида определяющую роль играет программа осуществления принципа удовольствия, принципа удовлетворения стремления к счастью. Включение в состав человеческой массы или приспособление к ней воспринимаются индивидом как неизбежные ограничения, встающие на его пути к счастью. Вероятно, было бы лучше, если бы этих условий и ограничений не было. Другими словами: индивидуальное развитие представляется нам результатом взаимодействия устремлений двоякого рода – стремления к счастью, которое мы обычно называем «эгоистическим», и стремления к объединению в сообщество с другими людьми, которое мы считаем «альтруистическим». Оба обозначения не являются надуманными. В индивидуальном развитии, как уже было сказано, акцент падает на эгоистические, то есть направленные к достижению счастья стремления, а развитие «культурное», как его обыкновенно называют, удовлетворяется ролью ограничителя. Иное мы видим при культурном процессе, целью которого является объединение человеческих индивидов в самом широком смысле; стремление к счастью в этом случае сохраняется, но оттесняется на задний план. Представляется, что создание больших человеческих сообществ удается лучше всего, когда не приходится заботиться о счастье отдельных его представителей. В свою очередь, процесс развития индивида также обладает своими особыми чертами, которые не встречаются в процессе развития человеческой культуры. Оба процесса совпадают именно и только потому, что отчасти целью первого процесса является присоединение индивида к сообществу.

Так же, как планета обращается вокруг своего светила, одновременно вращаясь вокруг своей оси, так и отдельный человек принимает участие в процессе развития всего человечества, одновременно совершая свой индивидуальный земной путь. Но нашим слабым глазам игра небесных сил представляется застывшим навечно порядком. Напротив, в органическом мире мы постоянно наблюдаем борьбу противоборствующих сил, и результаты конфликта всякий раз оказываются разными. Так и стремления, ведущие к достижению счастья, и стремления, ведущие к единению людей, вступают в душе каждого индивида в борьбу. Поэтому процессы культурного и индивидуального развития враждебны друг другу и постоянно оспаривают друг у друга территорию. Но эта борьба индивида и общества не является продолжением непримиримой, по-видимому, противоположности первоначальных влечений – Эроса и Смерти, нет, это всего лишь спор в сфере либидо, сравнимый со спором по поводу распределения либидо между эго и объектами внешнего мира. В конечном итоге индивидуум достигает некоего равновесия, что, возможно, произойдет в будущем и в культуре, хотя пока что эта борьба лишь осложняет нашу жизнь.

Можно значительно расширить аналогию между культурным прогрессом и процессом индивидуального развития человека. Можно утверждать, что и сообщество образует супер-эго, под влиянием которого совершается культурное развитие. Увлекательной задачей для знатока человеческих культур представляется детальное исследование этой аналогии. Я же ограничусь лишь одним важным пунктом. Супер-эго культурной эпохи имеет то же происхождение, что и супер-эго отдельного человека. Этот вывод зиждется на впечатлении, оставленном по себе великими вождями прошлого, обладавшими высочайшей духовной силой, или людьми, у которых то или иное человеческое устремление получило предельное развитие, пусть даже однобокое. Аналогию можно провести не дальше того, что данный человек достаточно часто – если не всегда – в течение своей жизни был осмеян современниками, подвергался жестокому обращению или даже мог быть убит, а спустя много лет, подобно убитому праотцу, был возведен в ранг божества. Самый волнующий пример такой судьбы – это жизнь Иисуса Христа, если только это не мифологическая личность или смутное воспоминание о каком-то архотическом событии. Другим пунктом совпадения является то, что культурное супер-эго, так же как и индивидуальное, выставляет строгие требования следования идеалу, неподчинение которым влечет за собой наказание «муками совести». Удивительно, что эти относящиеся к культуре психологические явления представляются массам более знакомыми и более доступными для понимания, чем те же явления психической жизни отдельного человека. Но только агрессия со стороны культурного супер-эго, – в случае возникновения напряженного конфликта, – выражается в виде громких упреков, в то время как сами требования отходят на задний план и перестают сознаваться. Если же они остаются доступны осознанию, то оказывается, что они совпадают с предписаниями культурного супер-эго. В этом пункте оба процесса – процесс развития культуры масс и процесс развития индивида – неразрывно связаны друг с другом. Некоторые свойства супер-эго легче распознать по его проявлению в культурном обществе, чем по его проявлениям в психике отдельного индивида.

Культурное супер-эго выработало свои идеалы и выдвинуло свои требования. В том числе касающиеся отношений людей друг к другу, совокупность которых называется этикой. Во все времена этике придавали чрезвычайно большое значение, словно ожидая от нее решения самых важных в жизни проблем. Действительно, этика обращается к самому больному и самому слабому месту любой культуры, благодаря чему ее можно считать своего рода психотерапевтическим средством, с помощью которого во все времена пытались выработать супер-эго, чего в культуре не сделать никакими иными средствами. Как мы уже знаем, вопрос заключается в том, как устранить величайшее препятствие на пути любого культурного прогресса – конституциональную склонность человека к агрессии в отношении других людей. Именно поэтому нам особенно интересна ныне действующая заповедь культурного супер-эго: возлюби ближнего, как самого себя. Занимаясь исследованием и лечением неврозов, мы выявили две главные претензии к индивидуальному супер-эго: в строгости своих заповедей и запретов оно недостаточно заботится о счастье эго и не считается с сопротивлением индивида, его нежеланием соблюдать предписания, а также силой бессознательных влечений и влиянием окружающего мира. По этой причине нам часто приходилось бороться с супер-эго из терапевтических соображений в попытке несколько смягчить его требования. Ровно такое же возражение касается этических требований культурного супер-эго. Оно точно так же очень мало озабочено фактами душевной конституции человека; оно диктует заповедь, не спрашивая о том, в состоянии ли человек ей следовать. Более того, культурное супер-эго уверено, что психологически человеческое эго способно на все, во всяком случае, темное подсознание человека ему вполне подконтрольно. Это заблуждение. Конечно, у всякого так называемого нормального человека власть над собственным подсознанием не простирается сверх определенной границы. Требуя большего, этика провоцирует человека на сопротивление и, порождая невроз, делает его несчастным. Заповедь «возлюби ближнего, как самого себя» – крепчайший заслон на пути человеческой агрессивности, – это красноречивый пример психологической безграмотности культурного супер-эго. Заповедь эта заведомо невыполнима; такая инфляция любви может привести лишь к ее девальвации, но не к устранению препятствия, но всем этим культура пренебрегает: она лишь утверждает, что чем труднее следование предписаниям, тем более оно достойно человека. Тот, кто в нашей культуре выполняет все ее предписания, находится в невыгодном положении по сравнению с теми, кто их не придерживается. Каким же насильственным должен быть культурный заслон против агрессии, если защита от нее может сделать человека более несчастным, чем сама агрессия! Так называемая естественная этика не может здесь предложить ничего, кроме нарциссического удовлетворения считать себя лучше других. Этика, опирающаяся на религию, обращает свои посулы к потустороннему миру. Тщетно мы будем проповедовать этику до тех пор, пока добродетель не начнет вознаграждаться на земле. Мне представляется несомненным, что реальное изменение отношения людей к собственности окажется здесь полезнее и действеннее, чем все этические заповеди. Однако социалисты своим идеалистическим толкованием человеческой натуры извратили этот подход и обесценили его.

Способ, с помощью которого мы пытаемся проследить роль супер-эго в процессе культурного развития, обещает нам новые открытия в этой сфере. Я спешу закончить, но мне трудно уклониться от обсуждения еще одного вопроса. Если культурное развитие проявляет такое сходство с развитием индивида и подчиняется тем же закономерностям, то не можем ли мы констатировать, что многие культуры и культурные эпохи – а возможно, и человечество в целом – становятся «невротическими» под влиянием культурных устремлений и влечений? После аналитического изучения природы этих неврозов можно будет предложить методы психотерапевтического воздействия, которые, вероятно, смогут представлять большой практический интерес. Я совсем не уверен, что такая попытка переноса психоанализа на социокультурные феномены является бессмысленной или заведомо неплодотворной. Но здесь надо соблюдать предельную осторожность, не забывая, что речь идет всего лишь об аналогии и что не только для людей, но и для самих концепций очень опасно вырывание их из контекста той сферы, где они возникли и развивались. Кроме того, диагностика общественного невроза сталкивается еще с одной трудностью. При индивидуальном неврозе отправной точкой диагностики нам служит контраст между больным и его «нормальным» окружением. Эта точка опоры отсутствует, если одинаково поражена масса людей, и в этом случае искать точку опоры предстоит в другом месте. В том, что касается терапевтического применения добытого знания, можно сказать, что не будет никакого проку от самого тщательного анализа социального невроза, если не отыщется авторитет, способный принудить массу к лечению. И все же, несмотря на все эти сложности, мы смеем надеяться, что наступит день, когда кто-нибудь отважится на риск и возьмется за лечение этой патологии культурных сообществ.

По очень многим причинам и мотивам я далек от того, чтобы давать оценку человеческой культуре. Я изо всех сил старался избежать предвзятости и не поддаться энтузиазму считать, что наша культура – это самое дорогое, что у нас есть и может быть, и что она непременно ведет нас к высотам невероятного совершенства. Я также могу без негодования слушать критика, который говорит, что если принять во внимание цели культурных устремлений и используемые для этого средства, то неизбежно приходишь к выводу, что все эти устремления не стоят затраченного на них труда и результатом их может стать лишь невыносимое для индивида положение. Мне легко дается моя беспристрастность, поскольку я не так много в этом понимаю, и все же я твердо убежден в том, что оценочные суждения людей вытекают из их стремления к счастью, и поэтому соблазном надо считать желание подкреплять беспочвенные иллюзии разумными аргументами. Я бы хорошо понял того, кто подчеркнул бы принудительный характер человеческой культуры, кто сказал бы, например, что склонность к ограничению половой жизни и внедрению гуманистических идеалов ценой отказа от естественного отбора является единственно допустимым путем развития, кто призвал бы подчиниться этому как естественной, природной необходимости. Я уже предвижу возражение, что считавшиеся непреодолимыми влечения в течение долгой человеческой истории часто забывались и отбрасывались, заменяясь другими столь же эфемерными и преходящими влечениями. Мне не хватает духу быть пророком. Я смиренно склоняю голову и принимаю упрек в том, что не сумел дать людям средство утешения, которого требовали все – от самых пламенных революционеров до не менее страстных и отважных верующих.

Судьбоносный вопрос, стоящий перед человечеством, по моему мнению, заключается в следующем: удастся ли ему в своем культурном развитии усмирить агрессивные и самоубийственные влечения, препятствующие мирной совместной жизни людей? В этом отношении наша эпоха представляет особый интерес. Люди достигли такой власти над силами природы, что им не составит большого труда уничтожить друг друга вплоть до последнего человека. Люди прекрасно это сознают; отсюда их беспокойство, их тоска и страх. И остается только ждать, что один из двух «небесных владык», вечный Эрос, сделает усилие, чтобы одолеть своего столь же бессмертного противника. Но кто сможет предугадать исход их борьбы? [129]

Захваченные вихрем военного времени, односторонне информированные, неспособные дистанцироваться от великих перемен, которые уже произошли или происходят, неспособные предугадать надвигающееся будущее, мы ошибочно толкуем обрушившиеся на нас впечатления, а наши суждения запутанны и неясны. Нам кажется, что никогда прежде события войны не уничтожали с такой беспощадностью общее и дорогое всем нам достояние человечества, никогда не заблуждались так самые светлые умы, никогда с такой скоростью не свергались прежние авторитеты и отменялись высокие ценности. Собственно, даже наука утратила свою былую беспристрастность. Ее озлобленные до глубины души представители ищут подходящее оружие, чтобы внести свой вклад в борьбу с противником. Антропологи объявляют врагов неполноценными дегенератами, психиатры ставят им диагнозы душевных болезней и психических расстройств. Но возможно, мы преувеличиваем размер собственных бедствий и не вправе судить о бедствиях в те времена, когда мы не жили.

Индивид, не сделавшийся солдатом и, тем самым, винтиком гигантской военной машины, чувствует себя дезориентированным и неспособным здраво рассуждать. Думаю, что такой человек, как за спасительную соломинку, ухватится за любой совет, который поможет ему разобраться хотя бы в своих собственных мыслях и чувствах. Из моментов, усугубляющих чувство вины оставшихся дома, с которым им так нелегко справиться, я бы хотел выделить два: вызванное войной разочарование и изменившееся отношение к смерти, к чему она, как и все остальные войны, нас усиленно принуждает.

Если я говорю о разочаровании, то каждый тотчас и без труда понимает, о чем идет речь. Не надо быть великим филантропом, чтобы, сознавая всю биологическую и психологическую необходимость страдания для разумной полноты человеческой жизни, тем не менее осуждать войну за ее средства и цели и страстно желать ее скорейшего окончания. Мне могут возразить, что войны на Земле не прекратятся до тех пор, пока народы живут в совершенно разных условиях, пока для них неодинакова ценность человеческой жизни и пока их разделяет ненависть, выражающая сильнейшие душевные движения. Нас в течение долгого времени готовили к тому, чтобы мы приняли неизбежность конфликтов, войн между первобытными и цивилизованными народами, между расами, отличающимися цветом кожи, и войн с неразвитыми или одичавшими враждующими толпами в Европе. Но мы все же надеялись на нечто иное. От великих и владеющих миром наций белой расы, которым выпал жребий вести за собой весь род человеческий, от наций, озабоченных общемировыми интересами, наций, чей творческий потенциал и технический прогресс позволили им овладеть природой, науками и искусствами, от этих народов ждали, что они смогут как-то иначе разрешить недоразумения и конфликты интересов. Внутри каждой из этих наций существовали возвышенные нравственные нормы, установленные для каждого индивида, и он должен был их придерживаться, если хотел быть причастным к делам своего культурного сообщества. Эти часто завышенные предписания многого от него требовали – всяческого самоограничения и почти полного отказа от удовлетворения инстинктивных влечений. Прежде всего индивиду было запрещено добиваться для себя чрезмерных выгод, употребляя для этого ложь и обман в конкурентной борьбе с другими людьми. Культурное государство считает такие нравственные нормы основой своего благосостояния. Государство всерьез вмешивается в случаях, когда кто-нибудь осмеливается проверить эти нормы на прочность. Оно объявляет такие попытки недопустимыми и осуждает их с позиций критического разума. Надо также понять, что государство не желает терять самоуважения и не потерпит никаких действий, противоречащих основаниям его собственного существования. Тем не менее мы понимаем, что внутри этих культурных наций существуют определенные вкрапления групп населения, отнюдь не пользующихся всеобщей любовью, и этих людей неохотно и не в полной мере допускают к участию в общей культурной работе нации, хотя они вполне пригодны для нее. Естественно предположить, что великие народы достигли такого уровня понимания своего единства и выработали такую терпимость к своей разнородности, что у них расплавилось само дошедшее до нас из древности понятие о «чуждом» и «враждебном».