Чтение онлайн

— Я смог бы открыть этот секрет, — сказал Вуд Лэнсингу, — если бы мне дали эти украшения, на время, разумеется.

— Если я правильно тебя понял, ты хочешь получить сокровища фараона Тутанхамона?

— Именно так. Не могу же я организовать лабораторию прямо в Каирском музее. Проще унести оттуда то, что надо.

— Буду искренен, друг мой — ответил Лэнсинг. — Никому еще не удавалось вынести драгоценности Тутанхамона из музея.

И все же составился своеобразный заговор. Целью его было похищение сокровищ. Но поскольку в нем участвовали известные ученые другой державы, то вся операция могла перерасти в международный скандал.

Однако Лэнсингу удалось привлечь на свою сторону куратора Каирского музея. Санин зачитал мне страницу из воспоминаний Вуда:

«После того как один из нас уговорил куратора, мы вошли в зал музея в сопровождении двух сторожей в форме, у каждого из них был независимый ключ. Озадаченные посетители стояли вокруг, пока они отпирали шесть замков и вывинчивали двенадцать массивных винтов, удерживающих стекло. Когда витрина была открыта, куратор шепнул мне, чтобы я взял то, что мне нужно. Я начал собирать розетки, косясь на него, дожидаясь, когда он поднимет брови. Это было условным сигналом конца операции. Я взял восемь золотых вещиц. Куратор удивленно поднял брови. Я сказал: „Это то, что надо“. Куратор громко суровым тоном сказал, чтобы разубедить туристов и сторожей: „Теперь давайте их мне!“ Но он был настоящим фокусником и успел сунуть их мне в карман прежде, чем мы вышли из музея».

Это золото попало в Балтимору вместе с экспериментатором. Сняв тончайшую пурпурную пленку, Вуд поместил ее между двумя электродами из чистого золота и сфотографировал спектр искры. В спектре были обнаружены линии железа. Затем он подвесил пурпурную розетку на тончайшей стеклянной нити между полюсами электромагнита и включил ток в обмотке. Блестку притянуло к одному из полюсов. Желтую пластинку — нет. В ней не было железа. Значит, различие в цвете, рассуждал Вуд, объясняется тончайшей пленкой окислов железа на розетке. Но может быть, окислы эти образовались сами собой? Ведь в золоте всегда есть примеси.

И Вуд готовит сплав чистого золота с небольшим количеством железа. Пластинку из этого сплава он нагрел над пламенем. При температуре немного ниже темно-красного каления образовалась пурпурная пленка, в точности похожая на первозданную.

Но все это описано самим Вудом в британском журнале «Археология Египта» и не вызывало сомнений.

— Самым интересным было сообщение Вуда о микроструктуре украшений. На поверхности их заметны шаровидные выступы. Вуд назвал их бутончиками и написал, что вызваны они газообразным мышьяком или серой, которые прорываются сквозь металл при остывании. Он стал искать сообщения о золотых месторождениях в Эфиопии, которые содержали эти примеси и которые могли быть разведаны уже в те далекие времена. Но итальянские фашисты начали войну против Эфиопии как раз во время этого заключительного этапа исследований. Вуд не смог продолжать работу. — Санин умолк, словно хотел предоставить мне самому возможность разрешить загадку египетского золота, прежде чем он соберется с мыслями, но я впервые слышал об этих экспериментах, хотя другие работы Вуда были мне знакомы.

— Что же было дальше?

— Дальше было гораздо хуже, — сказал Санин. — Я собрал простую лабораторную установку. В запаянной кварцевой трубке поместились несколько крупинок золота, сплавленного с мышьяком и серой. Часть мышьяка и серы освободилась в виде пара и светилась внутри трубки. Я должен был затем открыть трубку, охладить насыщенное газами золото и обнаружить эти бутончики Вуда… Пойдем, я покажу тебе ее.

Мы прошли с ним на кухню, которая, я думаю, выдержала множество опытов такого рода, но все еще не взлетела на воздух, быть может, лишь по счастливой случайности. Встав на стул, он нашарил рукой на кухонном шкафу остатки установки, и я помог ему разместить их на столе. Это были тигли, две кварцевые трубки, одна с причудливым зажимом на конце, штатив, система линз, державшихся не столько благодаря штативу и проволочным креплениям, сколько благодаря энтузиазму моего друга.

— Перефразируя старую истину, можно сказать, что настоящий физик может поставить любой эксперимент с помощью палочек, веревочек, канцелярских скрепок и собственной слюны.

— Ты смеешься, — возразил Санин, — а мне было не до смеха. Вот в этой трубке я заметил ярко-красное свечение мышьяка и серы. Убавил огонь. Стал охлаждать кварц. И замер. Представь себе один-единственный луч заходящего солнца… Тонкий, как игла, пронзительно-красный, горячий. Вот такой именно луч неожиданно вырвался из трубки. Он прошел в пяти сантиметрах от моего лица. Похож он, пожалуй, и на луч лазера. Наклонись я за штативом — со мной было бы покончено. Что? Преувеличиваю?.. Ты бы видел, что тогда произошло! Вот здесь остался след.

Он показал мне крохотное отверстие в стене. В руке моей оказался кусок проволоки, и я по его просьбе попробовал осторожно сунуть туда проволоку и оценить глубину следа. Мне это не удалось — проволока вошла на всю длину в отверстие, Санин сказал спокойно:

— Если бы проволока была длиннее, она вышла бы на улицу. Луч этот прожег стену дома насквозь. Теперь понял?

Я действительно кое-что понял.

— Что же осталось в трубке?.. Там же было золото.

— Ничего не осталось. Оно улетучилось. На кварце с внутренней стороны есть черное кольцо, вот взгляни-ка… Это мышьяк. И больше ничего. Уразумел?

— Но не лазер же вдруг заработал у тебя на кухонном столе!

— Нет. Не лазер. Потому что энергии лазера такого веса, как моя установка, не хватило бы на подобные фокусы.

Передо мной письмо. Я не знаю имени того, кто его написал. Это мог быть друг Каринто, один из тех, кто летал над уснувшим навеки городом. Подписи нет…

«Дорогой друг, — начинается это письмо, — мы знаем, как тяжелы утраты. Но если будет нужно, мы готовы снова повторить все — от первого шага до последнего, до самого последнего шага. Так бы сделала это Рутте. Так бы это сделал Синно. Но Синно уже не сможет сказать об этом, и мы никогда не услышим его».

Письмо выпало из моих рук. Я сжал голову ладонями. Не знаю, сколько прошло времени. Я встал, вышел на улицу. Была уже ночь, ясная московская ночь, и звезды медленно плыли совсем рядом. Была сухая ясная ночь, какие нередко бывают в сентябре. Прошел ровно год с того дня, когда я впервые увидел Руту. Редкие огни машин казались вестниками из другого мира. На нашей улице кое-где еще горел свет в окнах.

Я брел до самого лесопарка, где шумели сентябрьской золотой листвой темные и таинственные сейчас кроны вековых деревьев. У берега озера, напротив острова, я разделся и поплыл, впитывая, холод медленных струй, потом лежал на песке, на жухлой истоптанной траве, не ощущая холода, не чувствуя ничего, кроме раны, от которой сжалось сердце…

Я вернулся под утро. Нашел в конверте вырезки из газет на испанском. И, как прежде, светлая строчка перевода бежала по колонкам — старый знак внимания ко мне.

Я понял, что настоящее имя Фульвио Тести — Синно. С ним была Рутте, Рута. О ней газеты писали, как о спутнице Фульвио Тести, не называя имени. Синно и Рута выехали из Боа-Виста на спортивной машине. Вряд ли они думали, что их совместная поездка будет последней. С ними были, как я полагаю, кое-какие документы о затерянном в бразильских джунглях городе, хотя Боа-Виста удален от него на значительное расстояние. Главная и самая трудная часть маршрута была позади. К северу от Риу-Бранку есть шоссе. Там это произошло. Некий Копельо, который был задержан три дня спустя, признался в соучастии.

Признания начинались с утверждения, что Фульвио Тести угрожал безопасности региона, и это откровение, своей нелепостью напоминавшее разве что классические примеры промывания мозгов, поддержано было и в редакционной статье, печатавшейся на соседней полосе.

Мы обсуждали два варианта, писал Копельо. Первый предусматривал обычные мероприятия. Обычными они были, конечно, лишь с точки зрения гангстера: преградить дорогу, окружить машину и пустить в ход оружие, если Фульвио Тести не пожелает сдаться — вот о чем шла речь.