Чтение онлайн

Слуга доложил Петру Авдеевичу, что ее сиятельство приглашает его на малую половину.

– А где же эта малая половина? – спросил штаб-ротмистр.

– С другого подъезда, – отвечал слуга, – угодно, я провожу вас?

– Сделай, братец, одолжение!

Слуга обвел гостя кругом главного корпуса и, отворив небольшую дверь решетки сада, указал Петру Авдеевичу на ряд ярко освещенных окон нижнего этажа и на небольшое каменное крылечко, примыкавшее к окнам.

Малая половина графини состояла из нескольких комнат, устроенных под сводами, отделанных и убранных в последнем вкусе. По гладким стенам, обтянутым обоями, висело множество картин современных школ; все они дышали свежестью и легкостью колоритов; в промежутках картин пестрелись гипсовые группы; по углам горки с цветами. В самой отдаленной от входа комнате, в большом мраморном камине пылал огонь, а против огня, у круглого рабочего столика, сидела Наталья Александровна и читала, когда вошел штаб-ротмистр.

– Как у вас и здесь хорошо, – сказал Петр Авдеевич, оглядываясь во все стороны.

– Я очень люблю этот уголок, – отвечала графиня, откладывая книгу.

– Кто же бы не полюбил?

– А знаете ли, Петр Авдеевич, что эта самая часть дома два года назад занята была кладовыми и погребами. Кто же бы поверил этому теперь…

– Зная коротко ваше сиятельство, почему же бы и не поверить, – заметил Петр Авдеевич.

– Но превращение это сделала совсем не я.

– Кто же-с?

– Покойный муж мой; усадьба принадлежала ему, но, я, право, не знаю почему, он не любил ее.

– Вот это уж странно, ваше сиятельство.

– Вероятно, отдаленность от Петербурга пугала его. К тому же в его годы не любят, обыкновенно, ни дурных дорог, ни одиночества.

– Каких же лет был покойный граф?

– Мужу моему было более шестидесяти пяти.

– Может ли быть-с?

– Ежели не семьдесят, – прибавила, улыбаясь, графиня.

– И ваше сиятельство решились выйти за такого старика?

– Я была с ним очень счастлива, Петр Авдеевич.

– Не смею не верить, а странно!

– Граф был умен, добр и любил меня очень; для супружеского счастия больше ничего не нужно, полагаю. Вы же почему не женитесь, сосед?

– Ах, ваше сиятельство, в нашем быту вещь эта куда мудреная; сам беден, да возьмешь бедную жену, пойдут маленькие, жизнь проклянешь.

– Поищите богатую невесту.

– А где ее найдешь? И найдешь, ваше сиятельство, неволя ей идти за такого, как я, например.

– Вы слишком скромны, сосед; и в столицах очень часто бедные люди делают блестящие партии, сколько примеров знаю я!

– Бедные, согласен, да бедные эти будут пообразованнее, то есть повоспитаннее меня, ваше сиятельство… и по-французски говорят, и кое-что читали, так, если приоденется да приедет в дом, никому и невдогад, что молодцу дома и перекусить нечего; а мы, ваше сиятельство, только взглянуть на нас, так и виден медведь, если не хуже.

– Никто не мешает вам, Петр Авдеевич, выучиться говорить по-французски, ежели только вы находите это необходимым, – сказала графиня, – это зависит от вас.

– Зависит от меня?

– Конечно; человек с вашим характером достигнет всего, если только твердо захочет.

– Вы не шутите, ваше сиятельство? – опросил Петр Авдеевич.

– Поверьте, нет.

– И ежели бы я только захотел то есть выучиться по-французски…

– Вы бы в самое короткое время стали понимать все, а следовательно, и читать.

Штаб-ротмистр крепко задумался.

На следующее утро, едва солнце позолотило первым лучом своим верхушки дерев и металлические кресты церквей уездного города, как в заставу этого города внеслась уже тройка Петра Авдеевича.

– К городничему, что ли? – спросил Тимошка, оборотившись к барину.

– Нет, нет, – отвечал штаб-ротмистр, оглядываясь кругом, – а как бы то… узнать, где живет тот… как бишь его зовут-то? Лукьян, или нет, Дмитрий Лукьяныч, кажется.

– Смотритель, что ли?

– Ну да, да, да, а ты его знаешь?

– Над училищем что заведует?

– Так, так.

Не отвечая ни слова, Тимошка повернул лошадей вправо, выехал на площадь и, не доезжая дома городничего, обогнул аптеку и пустился вдоль узкого переулка по направлению к ручью.

Штатный смотритель жил на самом живописном месте города; трехоконный дом его, подгнивший снизу и искривленный набок, как бы воткнут был в исходящий угол вала, висевшего над грязною пропастью; перед домом расстилались огороды, испещренные кучами тех веществ, которые внушают невольное отвращение; местами виднелись красноватые остовы падших животных всякого рода, над которыми трудились пестрые стаи одичалых собак; не редко случалось хозяину дома замечать близ самых ворот своих свежие следы волков, но, не имея страсти к охоте, штатный смотритель не обращал на них никакого внимания.

– У себя Дмитрий Лукьяныч? – спросил штаб-ротмистр, с трудом поднимаясь по извилистой тропинке, соединявшей улицу с калиткою дома.

Вопрос этот был сделан Петр Авдеевичем женщине, не совсем старой, не совсем опрятной и не совсем обутой, тащившей за собою из калитки санки, нагруженные не совершенно чистым бельем, прихваченным морозом; на белье сидела девочка, лет трех, в нагольном тулупчике, красном клетчатом платке на кудрявой белокурой головке И с страшною, нечистотою под носом.

– Ходитсё, у дому, у дому, – отвечала женщина, постороняясь, чтобы дать гостю место пройти.

Петр Авдеевич осторожно перелез чрез высокий порог калитки, прошел по доске узкий дворик, заставленный развалинами, и вскарабкался на высокое, сырое и животрепещущее крыльцо; из сеней вылетели ему навстречу две испуганные курицы, а в прихожей встретил его сам хозяин, в ситцевом, коротком, изношенном халате и каких-то суконных башмаках.

Пораженный появлением у себя ненавистного человека, штатный смотритель вытаращил на него глаза и не нашел что сказать.

Заметив впечатление, произведенное прибытием своим, штаб-ротмисгр улыбнулся и начал речь извинением, что беспокоит так рано хозяина, но обстоятельства и покорнейшая просьба, которую имеет объяснить…

– Просьба! у вас, ко мне? – спросил Петра Авдеевича смотритель.

– Точно так, Дмитрий Лукьяныч, и очень важная.

– Милости просим в кабинет, – прибавил хозяин, указывая на дверь в единственный покой свой, не совершенно похожий на кабинеты вообще. Кабинет штатного смотрителя заключал ольховую кровать, покрытую овчинным тулупом, стол, обитый кожей, и черный деревянный диван, ничем не обитый.

– Желал бы я-с получить от вас некоторые сведения, Дмитрий Лукьяныч, – начал Петр Авдеевич, войдя в кабинет.