Чтение онлайн

* * *

Вот вам и «параноидальные шестидесятые». Пора кончать с этим придурочным спиритическим сеансом, почти пора, – но прежде, чем вернемся к голым фактам и грубоватому юмору юриста, хочу подчеркнуть: пусть хотя бы в одном месте будет зафиксировано, что я по меньшей мере на протяжении пяти лет пытался – и без тени успеха – убедить моего якобы адвоката-самоанца Оскара Зету Акосту, что такой шутки, как паранойя, попросту не существует – во всяком случае, в зоне политических и культурных военных действий, называемой «Восточный Лос-Анджелес» конца 60-х, и особенно для агрессивно радикального «юриста-чикано», который считал, что может не спать ночь напролет, каждую ночь жрать кислоту и бросать «молотов коктейль» с теми самыми людьми, которых на утро будет защищать в зале суда.

Бывали времена – и на мой взгляд, слишком часто, – когда Оскар являлся в суд с запахом свежего бензина на руках и зеленой коркой горелой мыльной стружки на носках ковбойских сапог из змеиной кожи по триста долларов пара. Он задерживался у дверей ровно настолько, чтобы побаловать тележурналистов пятью минутами исступленной риторики, выдавая ее ровно столько, чтобы хватило для «Вечерних новостей», а после гнал своих равно сбрендивших «клиентов» в зал заседаний на повседневную цирк-войну с судьей. Когда дразнишь медведя, паранойя лишь иное название для невежества… За тобой, правда, гонятся.

В любой день шансы на то, что его потащат в тюрьму за «неуважение», были пятьдесят на пятьдесят, иными словами, ему всегда угрожала опасность, что его арестуют и посадят за то, что карманы у него полны бензедринчика или «черных красоток». После нескольких «чудесных избавлений», он решил, что в зале суда защита должна выступать командой из трех человек.

Одним из его «помощников» был, как правило, хорошо одетый и благовоспитанный молодой чикано, чья единственная задача заключалась в том, чтобы держать при себе по меньшей мере сто миллиграмм чистого амфетамина и скармливать его Оскару, когда тот подаст сигнал. Другой был одет поплоше и не так благовоспитан; этому полагалось быть начеку и всегда на шаг впереди судебных приставов: едва они соберутся повязать Оскара, он должен забрать любые таблетки, порошки и прочие улики, какие ему давали, и пулей нестись к ближайшему выходу.

Два года стратегия работала безотказно, и Оскар с ребятами наконец утратили бдительность. После очередного долгого дня в суде, где разбирались обвинения в криминальном поджоге отеля «Билтмор» во время речи губернатора Рональда Рейгана, они возвращались домой на штаб-квартиру Оскара в баррио («Ну, ехали со скоростью шестьдесят-шестьдесят пять миль в час там, где можно было только пятьдесят», – позднее признал Оскар), когда их внезапно тормознули две патрульные машины лос-анджелесской полиции.

– Копы вели себя так, будто мы банк ограбили, – сказал Фрэнк, вспоминая, как на него уставилось дуло обреза. – Положили нас лицом на асфальт посреди улицы, обыскали машину и…

Да. Нашли наркотики: двадцать-тридцать белых таблеток, которые полиция тут же идентифицировала как «нелегальный амфетамин в таблетках, принадлежащий адвокату Оскару Акосте».

Толстого испашку на все времена снова посадили – на сей раз за «превышение скорости и наркоту», как окрестила происшествие пресса. В тюрьме Оскар созвал пресс-конференцию и обвинил полицейских, дескать, ему подбросили наркотики, но даже его телохранители поверили ему лишь через какое-то время после того, как ненужная огласка нанесла им такой вред, что само «движение бурой силы» было практически остановлено, раздроблено и дискредитировано прежде, чем были либо сняты, либо низведены до петита на обороте промокашки обвинения как в превышении скорости и хранении наркотиков, так и в поджоге отеля.

Даже я не знаю точно, как в конечном итоге прикрыли дело. Помнится, вскоре после «ареста за наркотики и превышение скорости» двум спутникам Оскара предъявили обвинение в убийстве первой степени, якобы за убийство торговца герычем в баррио, и кажется, Оскар наконец сломался и признал себя виновным в чем-то вроде «хранения и ношения нехороших таблеток в общественном месте».

Но к тому времени его участь была решена. Так и так он не нравился ни одному респектабельному политику-чикано в Восточном Лос-Анджелесе, и все они ухватились за обвинение «в хранении наркотиков и превышение скорости», чтобы публично отречься от всего левого в huevos rancheros и снова начать называть себя мексикано-американцами. Суд над «Билтморской пятеркой» перестал быть знаменем La Raza, превратившись в постыдную уголовщину, позор, который горстка радикалов-наркоманов навлекла на всю общину. Настроение на бульваре Уиттьер разом скисло, и «коричневый берет» сделался вдруг такой же редкостью, как денежный клиент у Оскара Зеты Акосты, бывшего адвоката-чикано.

Вся политическая община экс-чикано как можно чаще стала высказываться в прессе, чтобы убедить город, что они с самого начала знали, что rata* – наркоман, который на протяжении почти двух лет был самым образованным и уж точно самым радикальным, популярным и политически агрессивным рупором ее настроений, на самом деле лишь самовлюбленный псих с пунктиком на паблисити, который не мог даже оплачивать счета в кафе «Серебряный доллар», не говоря уже о том, чтобы собрать друзей или последователей. В мексикано-американской прессе нет никаких упоминаний об исключительно популярной кампании Акосты за избрание его шерифом округа Лос-Анжелеса годом ранее, которая сделала его почти героем в глазах политически активных чикано по всему городу.

* крыса – (исп.).

Довольно о пустой ерунде на бульваре Уиттьер. Арест Оскара за наркотики был еще свеж в «Вечерних новостях», когда его выселили из квартиры, дав три дня на сборы, а его машина была то ли украдена, то ли отбуксирована с обычного места парковки на улице перед подъездной дорожкой. Его предложение защищать двух его друзей по делу об обвинении (совершенно обоснованном, как он позднее заверил меня) в убийстве первой степени было публично отклонено. Даже за бесплатно, сказали ему. Клоун-накроман – даже хуже, чем вообще никакого адвоката.

Так думают только тупые курицы, но Оскар был не в настроении предлагать свою помощь дважды. А потому он предпочел стратегическое отступление в Мазатлан, который называл своим «вторым домом», чтобы там зализывать раны и писать Великий чиканский роман. Это был конец эпохи! Неукротимый адвокат-чикано, будущий успешный писатель на пути к тому, чтобы стать своего рода культовой фигурой, а после беженец, псих и, наконец, перманентно пропавший без вести или необнаруженный труп.

Судьба Оскара до сих пор остается загадкой, но всякий раз, когда кажется, что его дело наконец закрыто, происходит что-то, возрождающее его к жизни. Нечто подобное случилось совсем недавно, ворвавшись в мою жизнь бурей хаоса, основательно исказившей мое ощущение времени. Нервы у меня до сих пор ни к черту, поэтому лучше залечь и подождать, пока она уляжется.

Крутой тип грядет… Странные вести из Кокосовой рощи… Убийство, безумие и битва в заливе Бискейн… Гибель яхты-«сигареты» и взаимонепонимание на сорок восемь тысяч долларов. Res Ipsa Loquitor*…

* Доказательства говорят сами за себя – (лат).

Сипуха размером с чау-чау прикончила двух моих павлинов на веранде. Окружной прокурор натравил на меня копов за помехи рабочим, выводившим желтые полосы на Вуди-Крик-роуд. Помощники шерифа конфисковали и сломали антикварный, приводящийся в действие воротом арбалет, который мне прислал Стедман, и некто из Майами по фамилии Дрейк полчаса требовал в «Джероме» номер моего телефона у барменов, утверждая, дескать, что должен сообщить мне нечто абсурдное.

Потом вернулась из магазина Сэнди с почтой и последним выпуском Newsweek, а в нем оказалась фотография, на которой Кэролайн Кеннеди выкатывает Дженна из дверей дома Элейн в коляске со стеклянным верхом по спецзаказу от «Нейман-Маркус». Сэнди сперва его даже не узнала, она решила, что это снимок Кэролайн и Беллы Абцуга во время предвыборной кампании.

Рассматривать снимки мы вышли на веранду, где побольше света, но меня на мгновение ослепило солнце, и тут на подъездную дорожку с ревом влетел Том Бентон на своей «880 хаскаварне» и, когда увидел статью в Newsweek (ну, вы знаете Тома и его глаз художника), сказал: