Чтение онлайн

Ранее не публиковалось.

ХСТ: Вот смотрю сейчас на книгу Ральфа. Жуть, что такое опубликовали…

РЕД.: А что с ней не так?

ХСТ: Ужасно неловко. Не хочется вдаваться в детали. Ну, например, вот эта скабрезная картинка с половыми органами и все такое…

РЕД.: Вы довольно много работали с Ральфом Стедманом, доктор Томпсон. Кое-какие материалы в книге – результат ваших совместных заданий и поездок. Как вы вообще познакомились?

ХСТ: Э, дайте вспомнить… Это было на Кентуккийском дерби в мае шестьдесят девятого. Я искал художника, который поехал бы со мной на дерби. Я позвонил Уоррену Хинклу, редактору Scanlan’s, и сказал: «Нам нужен кто-то со склонностью к черному юмору, потому что статья будет очень и очень затейливая. Тут требуется кто-то, у кого мозги набекрень». А Хинкль задумался и сказал: «У меня как раз есть такой человек. Он у вас в Америке никогда не печатался. Его зовут Ральф Стедман, он работает для „Private Eye “ в Лондоне, и мы прямо сейчас его к вам отправим». Ну я и поехал на дерби, считая, что с типом, который там объявится, сработаться будет трудно.

Ральф опоздал на день, поселился не в том номере, не в том отеле… Кстати, это был его первый приезд в нашу страну. Он приезжал к нам четыре раза, и наши с ним приключения, возможно, отчасти объясняют характер рисунков в его книге. Дерби шестьдесят девятого действительно был его первым визитом, до того он в Америке не бывал. Вторым его заданием – тоже для Scanlan’s – было зарисовать регату на Американский кубок яхтсменов в Ньюпорте в семидесятом. Третьим – съезд демократической партии в Майями для Rolling Stone. Четвертым – слушания в Вашингтоне по Уотергейтскому делу летом семьдесят третьего. В это же время он съездил еще в несколько городов, в Даллас, в Диснейленд, в Санта-Фе, но они большого значения не имели. Тон его психологической реакции на нашу страну задали как раз Кентуккийское дерби, Американский кубок, Майами-Бич во время съезда и Уотер-гейт. Я бы сказал, та еще череда для тридцатилетнего художника, который вообще не хотел тут работать.

РЕД.: Почему?

ХСТ: Думаю, ему не нравилась сама идея этой страны, не говоря уже об американской реальности.

РЕД.: Это видно. Америка, похоже, его ужаснула.

ХСТ: Ага, это одна из причин, почему с ним так здорово было работать, – у него острое ощущение ужасного.

РЕД.: И что же в Америке его ужаснуло?

ХСТ: Все. Единственный раз, когда он при мне расслабился и был в мире с самим с собой, это когда он с женой приехал ко мне ненадолго в Колорадо. Но, разумеется, там полная изоляция: Ральф ревниво оберегает свою частную жизнь.

РЕД.: Как он вел себя на людях?

ХСТ: На людях он обманчиво мягок, хотя иногда срывается. На дерби он вел себя в общем и целом неплохо, хотя все время был пьян.

РЕД.: Пьян?

ХСТ: Он постоянно пил на людях…

РЕД.: Он рисует прямо на месте?

ХСТ: Ну, на месте он делает наброски, а еще много фотографирует. У него что-то мелкое, вроде «Минокс». В Майами и Вашингтоне он снимал не так много. В старые времена он щелкал много больше. Теперь он просто делает наброски, потом возвращается в отель и заканчивает все задание в тот же вечер.

РЕД.: Он так быстро работает?

ХСТ: Да, работать с ним просто шок. Я только-только сажусь за работу, он уже закончил. Это угнетает. У меня на статью о Кентуккийском дерби ушло три недели, а Стедман сделал свои рисунки за три дня. Он, знаете ли, не запойный, но когда приезжает сюда и впутывается в жуткие истории, начинает крепко пить.

РЕД.: Что случилось на Американском кубке?

ХСТ: Мы встретились в Нью-Йорке, полетели в Ньюпорт и… ээ-э… у меня с собой была уйма пурпурных таблеток, не помню, кто мне их дал. Я знал, что задание получится премерзское, и твердо решил обдолбаться и по возможности в себя не приходить. Ну, искажение реальности, утрата фокуса и все такое. Я не планировал писать серьезную статью. Мы собирались выйти на лодке, которую зафрахтовали, прямо во время регаты. У нас был пятидесятифутовый шлюп, далеко не гоночная посудина, просто большая лодка с парусом. К несчастью, погода была такой ужасной, что в море можно было выходить только один день из трех, и регата еще продолжалась, когда нам пришлось уехать… по очень специфичной причине.

По дороге туда я принял пурпурную пилюлю, кажется, псилоцибин. Самое оно. А в результате глотал по две-три за день – ради общего сбора материала… Стедман обычно наркотиками не балуется. Иногда покуривает, но чурается любых психоделиков. В Ньюпорте у него случилось что-то вроде наркокризиса. Первые два дня мы просто ждали, когда прояснится и суда смогут выйти из порта. Было невыносимо скучно, и на третий день он сказал: «Тебе, похоже, этот кошмар до лампочки. С чего это?» А я ответил: «У меня от таблеток крыша едет. Иначе я этой хрени не вынес бы». А он: «Может, и мне попробовать?» К тому моменту я дошел уже до четырех в день. Ну так он и проглотил одну. Кажется, он сожрал ее часов в шесть вечера в каком-то городском баре, баре яхтсменов на пирсе. К полуночи он с цепи сорвался. И так продолжалось еще девяносто шесть часов, в течение которых нам пришлось зафрахтовать самолет и сбежать, потому что нас искала полиция. РЕД.: Почему?

ХСТ: В какой-то момент наутро после первой таблетки -или уже через день, точно не помню, – Ральф был не в себе еще три или четыре дня кряду, я вдруг решил, что, чтобы всех расшевелить, надо пробраться к австралийской яхте под названием «Гретель», фаворитке регаты, и написать на борту огромными буквами «Трахни папу», но так, чтобы надпись оказалась бы ниже палубы, у самой ватерлинии. Тогда поутру, когда «Гретель» вылетит из гавани, экипаж на борту ее не увидит, зато все остальные – на лодках прессы и зрителей – сразу разглядят.

Но к причалу было никак не пробраться. В Форт-Нокс проще залезть. Яхты так хорошо охранялись, что подобраться к ним можно было только с воды. И даже там была своего рода охрана, потому что гавань хорошо освещалась, и ни одна лодка не могла бы к ним подплыть ночью – ни по какой причине.

Тогда мы сняли с зафрахтованного судна шлюпку. Я уже лет десять как не садился на весла, а Ральф, кажется, вообще не знал как грести. В результате греб я. Мы едва-едва поместились в шлюпку, посудина оказалась совсем крошечная. И мы кое-как протиснулись между свай со стороны моря. Мы крались от сваи к свае. Мы заранее закупили шесть баллончиков красной краски, нет, если подумать, я купил их в Нью-Йорке. А значит, я с самого начала знал, что мы будем делать. Рисовать предстояло Ральфу – он же у нас художник, а я просто греб.

Каким-то образом мы сумели подобраться к борту австралийской яхты. С воды она казалась огромным серебряным ножом, гигантским клинком, гоночный механизм – ни на что больше не годный, никчемный и зловещий. Особенно когда оказываешься у ватерлинии рядом с корпусом, а наверху -сплошь прожектора и охрана.

Мы слышали, как охранники разговаривают у входа на причал. Им и в голову не приходило, что кто-то подберется с моря. Я старался не шумя удерживать шлюпку у борта, а Ральф встал и начал писать. Знаете, в баллончиках с краской есть внутри такой шарик, и чтобы смешать краску, надо баллончик потрясти: шарик в нем мечется, дребезжит, а еще баллончик шипит, пока краска не возьмется и не начнет выходить.

Выдал нас как раз этот чертов шарик. В гавани царила мертвая тишина, и шарик зазвякал, когда Ральф встряхнул баллончик, а потом сам начал чертыхаться, да еще баллончик громко зашипел, – охранники перепугались и подняли жуткий крик.

Кто-то перегнулся через борт и заорал: «Что вы, ребята, там делаете?» А я ответил что-то вроде: «Ничего, совсем ничего» и велел Ральфу не останавливаться. Тогда они снова заорали, по пирсу прикатил «лендровер», повсюду зажглись прожектора. Чертовски трудно грести, когда на тебя светят. Но мы сообразили, что грести надо, не то нас прямо тут повинтят, поэтому Ральф вцепился в борт и мы рванули в темноту, прямо в открытое море, а те на яхте и на пирсе на нас орали, – а Ральф к тому же в ужасном психическом состоянии…