Чтение онлайн

Так Лякин стал батраком. На откормочном пункте он выгуливал утиное стадо, разгружал ящики с кормом, паковал живое поголовье для отправки оптовикам, принимал новые партии молодняка.

Шло время, россияне не попадались. Чтоб не терять связь с Родиной, Лякин доставал календарик с портретом мэра Нового Уренгоя и с наслаждением читал по слогам русские слова: «Понедельник, вторник, среда… Январь, февраль, март…» К его радости, спутниковая антенна начала принимать российские программы. Так Лякин узнал об оранжевой революции на Украине. Пришлась по душе китайцам Юлия Тимошенко. Особенно когда она то распускала свои роскошные волосы, то сплетала их в воинственные, как пулеметные ленты, косы.

– У китайских женщин так не получится, – завистливо вздыхала беременная дочка. – Они не носят кос.

…Раз ехал Лякин по городу на трехколесном драндулете сдавать уток и наткнулся на памятник. Вроде бы китаец, но уж больно знакомыми и родными показались ему отдельные черты. Остановился, слез с сиденья – ба! Так это же Александр Сергеевич! Пушкин! Лякин до того растрогался, что даже прослезился, почувствовав себя уже не одиноким.

Он сдал уток, примчался на ферму, вытребовал заработанные деньги, подарил хозяину за приют и ласку календарик с портретом мэра Нового Уренгоя и подался в город жить возле памятника и ожидать русских туристов. Россияне ведь как? Всегда приходят к Пушкину, где бы ни стояли ему памятники: в Азии, Африке или в Латинской Америке. Такой народ. А как придут – так и спасут!

…Вечером сидел Лякин на лавочке возле Пушкина и зачарованно смотрел на даму небесной красоты. Дама приблизилась и сказала:

– Наконец-то! Разве ж можно так пропадать?

Лякин хотел было заспорить с женой насчет того, кто пропал и кто кого бросил, но махнул рукой. Расхотелось. Да и к чему? Какие к шутам споры, если любовь? Они долго объяснялись, а Пушкин, казалось, с интересом слушал их. И было странным видеть эту троицу в наступающих сумерках китайского тропического вечера. Порою чудилось, что Пушкин не только внимательно слушает, но и встревает в разговор. И даже тихонько посмеивается…

Перед рейсом Петрович проверил метеослужбу: послюнявил указательный палец и высунул в форточку кабины. Ветер дул по прогнозу, как и сказали «колдуны погоды», северо-восточный. Встречный! Петрович было настроился кольнуть бортмеханика, учел ли он встречный, но механик бодро отрапортовал, что все путем, и что вертолет залит бензином «под завязку» – легко дотянут до Гыды. У двоих пассажиров, летевших с нами, имелось в Гыданской тундре важное дело, которое могло бы удивить любого, далекого от заполярных реалий человека, скажем, москвича или краснодарца. Но не аборигена! Это были уполномоченные по сбору ненецких детей в тундре. Как будто ехали грибы собирать. На самом деле ребят надо было возвращать в интернаты после летнего пребывания в родительских чумах. Я направлялся по заданию редакции. Стоял август 1971 года.

МИ-4 глухо застрелял цилиндрами, пуская клубы дыма, потом зарычал, раскручивая винты, потом заревел и неспешно полез в небо. Четыре часа в грохочущей «стрекозе» над Ямалом – и вот она, Гыда. Здесь заправились, приняли на борт завуча местного интерната, но едва успели долететь до фактории Юрибей, как на вертолет пал густой туман.

– Колдуны проклятые! – пробормотал Петрович и произвел посадку.

Мы направились по разбитым деревянным мосткам к строениям фактории, темневшим в тумане. Нас радушно встретили хозяева – муж с женой. Быстро собрали на стол обед: уху, сочную малосольную и жареную рыбешку, вареное оленье мясо, горячий, только что испеченный, хлеб, выставили две бутылки спирта.

– А что? Пожалуй, – сказал Петрович.

– Надолго! – махнул рукой в сторону окна хозяин, имея в виду туман, и поднял рюмку.

За обедом я взял интервью у хозяев фактории. После четвертой рюмки задавать вопросы мне помогала вся компания, а после трапезы все дружно направились к вертолету передавать в редакцию материал о героическом выполнении Юрибеем плана заготовки пушнины. Но райцентр на наши призывы не откликался: видимо, мы низко сидели.

– Может, запустить движок? Да вознестись? На километр? – спросил самого себя Петрович. – Из уважения к прессе. А ты меня? Уважаешь?

– А как же! – с жаром воскликнул я, держа перо наготове.

Но экипаж Петровича отговорил.

Вечером я долго просвещал участников застолья насчет газетных жанров и мимоходом взял интервью не только у своих попутчиков, но и у самого Петровича. А после, утомленные репортерской работой, мы завалились спать.

Утро не принесло радости, туман стал еще гуще. Весь день мы трескали уху и запивали ее спиртом. К вечеру дошли до очерков и зарисовок. Петрович без запинок отвечал на вопрос о характерных особенностях этих жанров.

– Но ты мне про хвейлетон шпарь! – поднимал Петрович вилку с нанизанным куском нельмы. – Я хвейлетоны уважаю!

…Неделю туманилось. Наконец прояснилось, зазолотилось солнышко. Гостеприимные хозяева с радостью проводили нас к вертолету. Командир поднял винтокрылую птицу в синее небо и повел ее над неоглядными заполярными пампасами и прериями – искать детей. Мне передали наушники:

– Говорить с редакцией будешь? – услышал я бодрый голос Петровича. – Ни хрена, правда, не слышно, но разобрать через слово можно.

Я напряг слух и услышал заливистый голос редактора:

– Куда… делся… ядрена… феня… материалы… срочно… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

– Прямо щас, разбежался, – ответил я. – Косяк лепортажей и хвейлетон впридачу!

– Сеанс окончен, – объявил Петрович. – Связи нет. Передай сборщикам – вижу чумы и ребятенки бегают. Внимание – идем на посадку!..

Иван Лукич доедал последний сухарь, а пенсию не несли – дефолт. Рылся Иван Лукич, не взирая на древность, в мусорном ящике и собирал бутылки на пропитание, когда послышался свист. Так: фью-фью, как бобику. Глядь через плечо – громадный черный лимузинище сверкает задом. Вышел высокий, сытый, с пузцом, буржуин, а штаны и пиджак у него с искрой: свирк-свирк.

– Дед Иван, ты ли? – спросил буржуин и прищурился.

– Я, – ответил Иван Лукич, робея.

– Не узнал? Я ж Мишка Вякин! Внук Федоров!

Иван Лукич, обмирая, так и сел на мешок стеклотары. Хрупко стекло хрустнуло от водки «Абсолют» – видать, поддельное. Как же, теперь признал…

– Промышляешь? – ухмыльнулся Мишка. – На жизнь? А ко мне? Сытым будешь. Сбирайся!

…Эта история древняя, как сам дед. Было в ту пору, когда Зимний брали, Ивану пятнадцать годков. Бежали – и он побежал. Через ажурную ограду лезли. «Временных» видел. Царские палаты смотрел. Ну, покрали. Жутко, весело было. А кто ж тогда не крал? С той поры Иван числился официальным героическим участником великой октябрьской революции и легендарного штурма Зимнего. В гражданскую войну он воевал за лучшую долю народную. Потом служил в частях особого назначения, подавлял кулацкие мятежи, обеспечивал продразверстку. Славно отличился Иван Лукич в коллективизацию. В те поры и свела его судьба с мироедом Федором Вякиным. Сколько раз раскулачивал он Федора и подводил под заключение, но тому везло: то комиссия, то амнистия. Смотрит, бывало, Иван Лукич и белеет от бешенства: вновь на воле кулацкое отродье! Но перед войной с фашистами повезло Ивану: упек Федора в такие места, откуда возврата нет. А семейку его, это змеиное кубло, выселил в пустынь – к черту на кулички. Сгинул Федор.

Но лет через тридцать в подъезде столкнулся герой революции нос к носу с молодым субъектом. И задеревенел от жути: Федор стоял!

– Не бойся, не трону, – сказал субъект. – Мишка я, внук Федоров.

– Как-как-как? – квакнул Иван Лукич.

– Да так. За что деда сгубил?

В минуту смертельной опасности рванулся Иван Лукич и без памяти в квартиру – юрк! Многими замками защелкал. Прокричал из-за железа:

– За душонку его кулацкую!

Так и спасся…

…Одели Ивана Лукича в золоченую ливрею с погонами, в лаковые штиблеты, на голову наполеоновский треух напялили. Положили ему большой оклад. И стоял теперь Иван Лукич истуканом у входа в вякинское заведение.

– На фига деду куча денег? – стонал главбух. – Мы что – миллиардеры?

– Нехай чует мою доброту. Ежели совесть есть – повесится!

Но Иван Лукич вешаться не желал, а народ повалил: хотелось поглазеть на живую легенду штурма Зимнего.

Огромную прибыль принес казино дед Лукич!

Умер он в почете и славе в застолетнем возрасте.

А в казино открыли музей имени Лукича и революции…