Чтение онлайн

— Оно и видно, что все заахают, если один мыший [55] уродит. Снегозадержание провел…

— Да помолчи ты… Эт, настроение испортил — уже и говорить, значит, не хочется, — аж вздохнул Варивон. И сразу в глазах потухли огоньки, а слово стало вялое, словно цедилось сквозь зевок.

Дмитрий упрекнул себя за лишнее слово: человек о жизни начал говорить, правильно говорить, и так по-глупому оборвать его мысли.

— У заведующего контрольно-семенной лаборатории был? — спросил после паузы.

— Был. Сразу же после районного совещания агитаторов заскочил. Кондиционность твоей гречки высочайшая. Первой группы! Неплохое ты дело, Дмитрий, сделал. У колхозников с Ивчанки, когда увидели твои семена, аж глаза загорелись. А они толк знают. Хозяйственные. Если бы нам к ним дотянуться. Не буду хвалить тебя, но такой гречки ни у кого нет.

— Ну, так уж и ни у кого, — аж заволновался, и румянец неровными полосами прорезал желтизну на щеках.

— Слышал, Дмитрий, что в Ждановке один колхозник, Данило Навроцкий, новый сорт ржи вывел — такой большой, хоть на охапку его, как дрова, клади. Прямо не зерна, а стручки!

— Вот бы себе несколько таких зернин получить. Для опытов! — загорелись глаза у Дмитрия.

— Не получишь! — решительно уверил Варивон. — У него зерна было немножко. Часть высеял, а часть раздал агрономам и полеводам-агротехникам.

— А может, что-то-таки осталось? — с надеждой взглянул на товарища.

— Не отдаст же он тебе последнее.

— Варивон, а может, продаст какую-то щепотку, на мою гречку сменяет?

— О деньгах — и не говори, а вот гречкой может и задобришь его. Хотя навряд: не захочет расстаться с наибольшим сокровищем. Да и прижимистый немного этот Навроцкий.

— Уже все справки навел?

— Да еще не все.

— Эх, Варивон, задал ты мне задачу. Вредный, говоришь, дядя?

— Немного на тебя похож! Ну, пора мне в дорогу. Что тебе привезти?

— Заскочи в книжный магазин — может что-то новое есть. Лысенко, Лысенко поищи! В журналы не поленись заглянуть — нет ли где его статьи. Интересно пишет… широко думает человек.

— Это не из тех, что в грядочку, как в могилу, вся жизнь втаскает. Широкое поле, нас видит… Еще тебе чего?

— Привезешь из села немного овса, того, что с овсюгом.

— Овсянку будешь варить? Она для больных полезная, — сразу брыкаться начнешь, — оживился Варивон. — Или триеровать думаешь?

— Думаю.

— В больнице? — засмеялся.

— В больнице.

Варивон вышел на улицу, в задумчивости насвистывая какую-то мелодию. «Чертов Горицвет! Очень просто — возьмет и найдет способ, как очистить овес от овсюга. Не стыдно ли будет, если больной тебя опередит? Что бы его, значит, сделать?» — удобно прилег на сани, и добрые кони понесли его в широкие искристые дали зимнего предвечерья.

Село издали встретило Варивона веселым гулом и смехом: на широкий, перерезанный лунным столбом каток высыпала молодежь. Под коньками шипел и попискивал лед, с бугорка друг за другом летели говорливые санки, неистовым коловоротом мчало фургало [56] , и весь прозрачный вечер зачарованно кружил вокруг краснощекой юности. Убегая от парней, на берег со смехом выбежало несколько девчат.

— Варивон Иванович! — вдруг узнала одна своего бригадира.

— Варивон Иванович! Варивон Иванович! — загомонило вокруг, басовито отозвалось эхо, и молодежь бросилась на плотину.

Не добегая до Варивона, три звеньевых, как по команде, выровнялись в одну линию и горделиво, задорно поплыли в легком белорусском танце «Бульба». Вот они согнулись, будто пропалывая картофель, молодцевато встрепенулись и начали обвивать живым кольцом ребят и девчат, сбивая их в тесный круг. Огромный куст живой «бульбы», кружась, дошел до своего бригадира и весело рассыпался на плотине.

— Спасибо нашей бульбе, что так густо уродилась, ибо оно, конешно, так как, что аж на сегодняшний день, — встал на санях Варивон и принял позу растерянного оратора.

Кто-то преждевременно прыснул, но мужской кулак осторожно остановил нетерпеливого.

Варивон деловито прокашлялся, осмотрел всех и серьезно продолжал:

— Оно речь, с одной стороны, все-таки такая, постольку по-скольки, ибо вообще, в частности и частично, так как часто-густо случается, встречается сьое, тое, другое и сяк-так; ну, а с другой стороны, будто ничего, и, в сущности говоря, мало говоря, на этом можно и кончать…

Плотина закачалась от смеха.

— Варивон Иванович, послезавтра репетиция будет?

— Конечно! Только в лесу проведем.

— Это хорошо! — улыбнулась Степанида Сергиенко, надеясь, что за словами Варивона Ивановича кроется какая-то шутка.

— Репетиция в лесу! — загомонили кругом.

— Точно. Такую репетицию устроим, что урожаем запахнет: будем возить хворост для снегозадержания.

— Варивон Иванович, предупредить всех ездовых? — выступил наперед Леонид Сергиенко.

— Всех, Леня, в особенности горицветовских: сам знаешь — бригадир больной. А девчатам надо будет маты [57] плести. Да такие красивые, как приданное. Или вы только танцевать и кататься умеете? — шутливо накричал на своих звеньевых.

— Мы и есть умеем, — прибедняясь, лукаво ответили те. — У своего бригадира науку проходили.

— А-а-а! Тогда я за наши дела не боюсь. Ну, летите, кукушки, на каток.

Приехав домой, Варивон разыскал кладовщика, и поздно вечером оба пошли в зернохранилище.

— Чего ты такое нетерпение проявляешь? — негодовал по дороге кладовщик, которому Варивон даже поужинать не дал.

— Важная задача есть. Пока что это секрет. Но задача государственного характера.

— Государственного характера? — сразу подобрело иссеченное морозом морщинистое лицо.

Дома Варивон высыпал на стол семена и долго рассматривал зерна овса и овсюга.

— Ничем тебе не отличаются, значит, ни формой, ни размером.

— Ничем, — поддакнула Василина, склонившись над столом. — Овсюг только шершавый, а овес гладенький-гладенький.

— Что гладенький, то гладенький. А чего же триер не различает этого? Непутевая машина. Надо себе лучшую построить.

— Конструкции Варивона Очерета, — рассмеялась Василина.

— Именно так, старая. Что бы его придумать? Садись, старая, и вместе подумаем: одна голова хорошо, а две — еще хуже.