Чтение онлайн

— Если ты, приятель, хочешь их принудить, то да, полезем. Запомни одну вещь: здесь так — зацепил одного, будешь иметь дело со всеми.

— Вот именно. Даже если вам не нравится, ведите себя прилично, — вмешалась Меренсия, которая так гордилась своим статусом замужней женщины, что не захотела, помнится, жить рядом с проститутками, — это чтобы соблюсти дистанцию, внушить уважение. Она уперла руки в бока и приняла склоку так близко к сердцу, как будто эти несчастные были ее кровными родственницами — кузинами, племянницами, сестрами.

Фадул закончил:

— Такие здесь правила.

И даже если раньше никаких правил не было, после этого случая они точно появились. Любимец женщин, богач и удалец, Мизаэл не мог пойти на попятный:

— А мне начхать на ваши правила, да и на вас тоже.

Он не успел выхватить пистолет — Тисау накинулся на него вместе с Гонимым Духом, который вылез из-под скамейки, где спал под звуки гармошки и поглядывал за друзьями и недругами.

И только тогда заваруха приняла серьезный оборот. Фадул схватил старика Тотонью за рубаху и штаны, поднял кверху и швырнул подальше. Женщины развлекались, разрывая одежонку юного Априжиу. Учитывая, сколько мужчин хотели поучаствовать в деле, это было просто подло. Гиду с трудом сдерживал нетерпение, умоляя Каштора уступить ему Мизаэла, с которым у него были свои счеты, — но Тисау хотелось разобраться в одиночку с хвастливым любимчиком женщин, богачом и удальцом, чтобы он понял, чего стоит наглый негр. Гонимый Дух прыгал вокруг, рыча и кусаясь.

Удирая, старик Тотонью решил обезопасить отступление и выстрелил наугад: никто не догадался отобрать у него оружие — старое короткоствольное ружье. Пуля угодила в голову Котинье.

Тело Котиньи, чахлое тело рахитичной девочки, положили в гамак — его подарил Зе Луиш в лучшие времена, — в котором она работала и спала, и отнесли на примитивное кладбище, где росли дынные и банановые деревья и зрели питанги цвета крови. Всю ночь напролет шел дождь, во время праздника и беспорядков, но к утру кончился и солнце взошло над могилами.

На рассвете несколько мужчин выкопали яму рядом с цветущим деревом-кажу. Глубокая могила была первой, появившейся с той поры, как местечко начало называться Большой Засадой. Они взялись за лопаты и мотыги после отъезда Мизаэла и Априжиу — удирая, мальчишка корчился в седле Тотонью.

Когда мужчины стали преследовать его, старик в чем был, то есть голый, оседлал коня Пирапора — быстрого как ветер, если верить похвальбе Мизаэла, — и пустился во весь дух бешеным галопом. Случаются несчастья, шальные пули попадают в грудь или голову, но чаще всего курок спускают от страха, а не из желания убить.

Как бы то ни было, пришлось удовлетвориться трепкой, заданной Мизаэлу и мальчишке Априжиу. Их опустили ниже некуда — тут уж по-другому не скажешь. «Вонючка, свиное рыло», — сказал Жерину, который знавал Мизаэла в других переделках. Стоя на коленях, Мизаэл молил о прощении, чтобы спасти свою жизнь.

Каштор и Лупишсиниу приделали к гамаку длинные бамбуковые шесты и притащили его на собственных плечах. В процессии перемешивались смех и слезы, усопшую поминали добром, не вспоминали колкости и дурное настроение, хвалили за храбрость, искренность, сладости из жака, банановые кружочки и наливку из женипапу. На кладбище шли тихо, Тисау вспоминал подробности разговоров, монастырь в Сан-Криштовау, церковное вино, большой колокол и доброго брату Нуну, любителя милых девчушек. Он улыбнулся воспоминаниям, а когда тело опустили в могилу, спросил:

— Кто-нибудь может прочитать молитву? Она жила в монастыре, почти постриглась. Надо бы помолиться за нее.

Они попытались, и не один раз, но никто не знал молитву от начала до конца, даже коротенькую «Аве Мария». Меренсия простила грешницу, как то предписывает милосердие, но не до такой степени, чтобы явиться на кладбище. Но даже так душа Котиньи не поднялась на небеса — если, конечно, существуют небеса для проституток, — без ключа, без молитвы, которая открыла бы ей врата.

Могучий голос Фадула Абдалы затянул отрывки из «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Мальчишкой он помогал своему дяде-священнику во время богослужения в ливанской деревне. Он молился по-арабски истово и с чувством, приятно было слушать его, аж слезу вышибало. Эпифания не сдержалась и начала всхлипывать.

Как только они вернулись, солнце исчезло. Зима снова вступила в свои права.

Эпифания не стала ждать конца зимы, чтобы переехать. Она отпраздновала Сан-Жуау и Сан-Педру и сказала тем, кто захотел слушать, что никогда так не веселилась.

В ночь Сан-Жуау перед хижинами загорелось множество костров; соседи ходили друг к другу в гости. Пустырь сверкал от фейерверков, ползучих хлопушек, ракет, бомбочек, звездочек, разноцветных шутих: синих, зеленых, красных, розовых — таких красивых! Ели до отвала и пили вволю, и проститутки признались с восторгом: никто так не танцует кадриль, как Каштор Абдуим, — негр-то был специалист по всякой иностранщине. Эпифания прыгала через костер вместе с Зулейкой — та стала ей кумой.

Кульминационным моментом стал запуск воздушного шара — сюрприз для всех, кроме Тисау и Короки. Шел мелкий дождик, шар накачали дымом у самого большого костра, на пустыре, где все собрались. Зажгли фитиль, шар поднялся в небо и затерялся. Перед тем как исчезнуть, он смешался с немногочисленными тусклыми звездами — ложная звезда была самой красивой.

Еще отпраздновали ночь Сан-Педру, чтобы покончить с наливкой из женипапу, приготовленной Котиньей, и использовать Педру Цыгана с его гармошкой.

Несколько дней спустя, рано поутру, Каштор — он как раз закончил с копытами Розеды, главной ослицы каравана Элизиу, подчистив их долотом и установив четыре новенькие подковы, — увидал ожидавшую его Эпифанию, уже готовую к отъезду: они провели вместе ночь, и она ничего ему не сказала. Узелок на голове — там тряпки и шлепанцы, все ее хозяйство.

— Я ухожу, Тисау. — Она решила поехать вместе с караваном Элизиу, чтобы не путешествовать в одиночку. — Я могу увезти абебе, который ты сделал для меня? — В глазах и в голосе — решимость, немного грусти и дикая гордость.

Тисау вручил ей латунное зеркальце, изображавшее Ошум в пежи с духами. Он не просил ее остаться, только сказал:

— Я буду помнить о тебе всю жизнь.

Босая, узелок на голове, абебе в руках, Эпифания поехала с караваном в сторону Такараша. Гонимый Дух долго шел за ней, потом понял, что негритянка уходит навсегда, и вернулся, чтобы улечься у жаркой печи. Он был все такой же тощий и уродливый — впрочем, как выяснилось, храбрый и хороший охотник. Он сторожил кузницу и ждал Тисау.

«Похожи на паломников, не хватает только собак и пения», — подумал капитан Натариу да Фонсека, увидев караван.

В юности Натариу бродяжничал и не пропускал ни единого праздника в честь святых чудотворцев на берегах реки Сан-Франсиску, где он родился. [71] Он был поводырем слепого, любовником проститутки, приглядывал за блаженным. Верхом на коне Апокалипсиса блаженный Деошкоредеш неуклонно приближался ко дню Страшного суда, созывая кающихся грешников в канун конца света. Вестник-архангел рядом с ним вместо грубы нес винтовку и глядел в прицел.