Больше, чем это
Шрифт:
– От этого «так сложилось» ты плачешь, Сетти, – мягко проговорил Гудмунд. – И это уже совсем нехорошо. – Он снова сжал Сета в объятиях. – Для меня, во всяком случае.
Сет промолчал, боясь, что голос дрогнет.
– По крайней мере, – радостно заявил Гудмунд, выдержав паузу, – иначе вы не переехали бы из Англии сюда. А если бы вы не переехали, я никогда не узнал бы об ЭТОМ.
– Хватит тянуть, – со смехом попросил Сет. – Ты же знаешь, что такое крайняя плоть.
– В теории, – кивнул Гудмунд. – Как подумаю, что у меня она была и кому-то хватило наглости взять и оттяпать ее без спросу…
– Прекрати, – велел Сет, снова со смехом шлепая Гудмунда по руке.
– Точно?
Обхватив Сета снизу, Гудмунд притянул его к себе целиком и уткнулся носом в затылок.
– Подожди!. – прошептал вдруг Сет.
Гудмунд замер:
– Что такое?
– Вот это.
– Что именно? – не шевелясь, уточнил Гудмунд.
Но как ему объяснить? Что именно?
Вот это – объятия Гудмунда, руки, которые ласково и надежно тебя держат и никуда не отпустят. Объятия, до которых сейчас, кажется, сжалась вся вселенная.
Вот это. И все.
– Да, ты большая загадка, – прошептал Гудмунд.
Сет почувствовал, что Гудмунд тянется куда-то рядом с кроватью, и, обернувшись, увидел занесенный над ними двумя телефон.
– Мы же договорились, – начал Сет, – никаких фотографий моего…
– Я не за этим, – успокоил Гудмунд и нажал кнопку. На экране появился портретный снимок по плечи – двое парней на одной кровати. – Это для меня, только для меня.
Перегнувшись, он поцеловал Сета в губы и щелкнул камерой телефона еще раз.
А потом отложил телефон, притянул Сета еще ближе и поцеловал снова.
19
Сет открывает глаза на кушетке. Тяжесть на сердце такая, что не вздохнуть.
«Боже. Нет, пожалуйста, нет».
Сон снова настолько реалистичен, что Сет невольно утыкается носом в ладони – вдруг на них остался запах Гудмунда? Нет, не остался. Но он все равно его помнит, запах соли, дерева, тела и чего-то очень личного, и от этого сердце щемит еще сильнее.
– Черт, – надломленным голосом говорит он, садясь. – Черт-черт-черт-черт-черт…
Сгорбившись, он качается взад-вперед, пытаясь унять тупую боль.
Очень больно. Тоска по Гудмунду становится невыносимой. Тоска по тому, как с ним было надежно, легко, весело и спокойно. По физической близости тоже, но больше по единению, по слиянию душ. По бережной заботе и ласковым объятиям.
По любви, наверное.
А еще по чему-то сокровенному. По собственному тайному, секретному миру, в который никому нет хода, который закрыт от родителей, брата и даже остальных друзей.
И теперь его нет.
«Неужели один раз умереть недостаточно? Придется проходить через это снова и снова? Нет, – отвечает Сет сам себе. – Потому что можно умереть и прежде смерти».
И еще как. И не раз.
Так почему бы и не после?
Он снова увиделся с Гудмундом. А пробуждение – как смерть, только еще более мучительная, чем тонуть в океане.
«Не могу, – думает Сет. – Не выдержу».
Похоже, он снова проспал целую ночь. Свет, сочащийся из-под штор, голубоватый, как на ранней заре. Вставать не хочется и даже не очень можется, но в конце концов переполненный мочевой пузырь заставляет вскочить и подняться в ванную. Вчера, облазив десяток домов, Сет в попытке оттянуть очередной реалистичный сон наладил кашляющие трубы в душе и раковине. Потом натаскал стаканом воды в давно пересохший бачок унитаза и чуть не пустился в пляс, когда после нажатия на кнопку смыва в чашу обрушился водопад.
В эту ванную он и отправляется. Совершив ежеутреннюю процедуру, умывается под холодным душем, взяв вместо мыла затвердевший кусок жидкости для мытья посуды. Задерживая дыхание, он снова и снова подставляет лицо под немилосердно ледяную воду, надеясь сбросить полусонную одурь.
И груз, который по-прежнему давит, грозя расплющить в лепешку.
Сет вытирается прихваченной футболкой и идет обратно в комнату – переодеться в чистое. Нужно раздобыть еще одежды, причем полегче, на жаркую погоду, и, может, каких-нибудь подвесных фонарей, чтобы светили ночью. Еды тоже надо. Разгрузить оставленную снаружи тележку и съездить за остальным, только на этот раз не торопиться и выбирать получше.
Да. Этим он и займется.
«Шевелись, – велит он себе. – Не тормози. Не залипай».
И все равно он застывает на минуту над рюкзаком с одеждой, ощущая за спиной пустынный дом, дверь в кухню и черный ход, ведущий на террасу.
Тот самый, который он открыл тогда человеку в комбинезоне.
И мансарду наверху, где он ждал в одиночестве все эти жуткие, кошмарные вечера, пока искали того человека с Оуэном, все эти вечера, когда родители обходили его и друг друга стороной и когда папа начал принимать успокоительное, с которого так до сих пор и не слез.
Сет так до конца Гудмунду и не рассказал, а ведь был шанс, была возможность…
Возможность для чего? Получить прощение? Оправдание?
Если бы он от кого-то и принял прощение, то от Гудмунда. Прямо тогда. И даже теперь он до конца не понимает, почему не воспользовался.
Он помнит, как лежал в кровати с Гудмундом, прижавшись к нему вплотную, теснее не бывает, и делился тем, что не рассказывал никому, кроме родителей и полиции.
В груди снова угрожающе ломит.
– Ладно, – выдавливает он. – Ладно.
Нога за ногу он плетется наружу перетаскивать продукты из тележки, изо всех сил стараясь не заплакать снова.
За утро Сет успевает совершить три рейда в супермаркет. Основная добыча – консервы и несколько приличных на вид бутылок с водой, а еще немного сахара, который не до конца окаменел, и от него можно откалывать куски. Еще сушеное мясо в вакуумной упаковке, которое тоже, может быть, не совсем мумифицировалось. А еще пара пачек муки – правда, на кой она сдалась, пока неизвестно.