Больше чем любовь
Шрифт:
вскапывать землю.
– А что за субботник?
– тихо спросила она Милку.
– Увидишь!
– смеялась Милка.
– Убирать что-нибудь?
– Нет, но тоже - работа!
– Работа и отдых!
– подхватили сидящие рядом женщины.
– Для кого как!
Автобус тронулся, покатил по Тверской, мягко покачиваясь, зазвучала музыка, тихонько загудели кондиционеры, то и дело кто-нибудь распахивал холодильник и доставал оттуда пепси или сок.
Лена жевала жареные орешки и, блаженно откинувшись на спинку кресла, смотрела в окно. Вечерняя Москва уже замирала.
– Мне до одиннадцати надо быть дома, - сказала она Милке.
– Успею?
– Успеешь! Все успеешь!
– снова рассмеялась та,
– О, да ты уже хороша!
– сказала Лена.
– Что смешного-то?
– А все смешно! Ты и представить себе не можешь, как все смешно!
Глава 2 Кукла и Миледи
Милка была далеко не самой красивой девочкой в классе, но из-за нее передрались между собой почти все мальчишки.
Не то чтобы она их стравливала специально, но явно испытывала гордость, когда на лице очередного кавалера появлялись фингалы и ссадины. Она с восторгом рассказывала о своей прабабке, роковой красавице, из-за которой трое молодых людей покончили счеты с жизнью, и как-то заявила, что отдастся любому, кто сделал бы это. Желающих, конечно, не нашлось, а Милка получила прозвище Миледи Клячкина. Самое обидное, что так ее назвал Савельев, в которого была тайно влюблена.
Впрочем, в тот же вечер Савельева избили, и он попал в больницу с сотрясением мозга. Милка купила апельсины и пришла его навестить. Но Савельев не захотел ее видеть. Два дня она простояла под окнами его палаты, а на третий (вернее, это была уже ночь) влезла к нему в окно.
Он лежал, уставясь в потолок, и был такой же бледный, как бинты, которыми его перевязали.
Милка присела рядом, зашептала ему в ухо:
– Сань, я тут не при чем! Эти придурки просто обалдели, козлы какие-то, козлотуры...
Савельев медленно прикрыл глаза, словно не желая ее видеть. Казалось, прошла вечность, прежде чем она услышала:
– Хотят тебя, а бьют меня.
– Я же говорю: придурки...
– Милка горячо дышала ему в ухо.
– Как будто нет другого способа обратить на себя внимание!
– она осторожно дотронулась до его руки.
– Ой, Саня, ты ледяной весь, как...
– ...покойник, - продолжил он с потрясающей своей ухмылкой, которая сводила ее
с ума. И тут же сморщился от боли.
– Ну, нет, - горячо шепнула Милка, и рука ее скользнула к нему под одеяло, - я этого не допущу!
На всю жизнь запомнилось ей это ощущение - мускулистый юношеский торс, подрагивание теплого бедра и тоненькая жилка, пульсирующая в ложбинке паха...
Насмешливый голос накрыл ее, как гром:
– По-моему, это ты обалдела.
Милка вздрогнула. И прошептала:
– ...Да. Я, кажется, на все готова.
– Так прямо уж "на все"?
– прищурил глаза Савельев.
– На все, на все...
– одними губами сказала Милка.
– Тогда оставь меня, пожалуйста, в покое, - выговорил он раздельно.
– Нет! Нет!
– Милка понимала, что отступать нельзя, невозможно.
– Почему?
– Ты этого не хочешь.
– Ты думаешь?
– хрипловато спросил Савельев.
– Я ч у в с т в у ю - пробормотала Милка голосом, срывающимся от еле сдерживаемого торжества.
И осторожно сжала руку...
Но в следующий миг что-то холодное ударило в лицо, она, вскрикнув, отшатнулась. Это Савельев плеснул на нее водой.
– Ты мне не нравишься, - шепнул он, оскалив зубы.
– Отвали.
Милка вытерла лицо... Сейчас она готова была убить Савельева, ударить по его больной голове, вцепиться в израненное лицо ногтями...
Но тут заметила, как что-то сверкнуло в темном углу палаты. Чьи-то глаза смотрели на нее, не отрываясь. Приглядевшись, она увидела мужчину, лет сорока.
– А вам я нравлюсь, дяденька?
– спросила она, кусая губы, чтобы не разрыдаться.
Мужчина промолчал, и Милка подошла к нему поближе, наклонялась, чтобы он лучше разглядел ее.
– Ну, говорите, не стесняйтесь! За правильный ответ - приз!
– Нравишься, - послышалось из тьмы.
Ну вот и месть. Это куда лучше, чем ударить или исцарапать. Милка оглянулась на Савельева и, улыбаясь, стала раздеваться.
В лунном свете тело ее мерцало, как перламутровое.
Раздетая, она прошла мимо Савельева и легла в постель к незнакомцу...
Потом в ее жизни было бесчисленное множество мужчин, но никому она не отдавалась с такой страстью, с таким диким наслаждением, как этому невидимому телу, в узкой поскрипывавшей койке, рядом с избитым по ее приказу одноклассником, который - она точно знала - любил ее русоволосую подружку Лену Бардину...
Милка считала ее одним из самых загадочных существ на свете: ладно, умна, улыбчива, допустим даже, обаятельна, но... этого же мало, чтобы все оглядывались вслед!
Казалось, ее окутывала какая-то тайна: если бы вдруг выяснилось, что Бардина - дворянка княжеских кровей, никто не удивился бы. От Милки же потребовали бы доказательств и доказательств подлинности доказательств - и, даже убедившись, все равно бы долго сомневались.
В этом была какая-то вопиющая несправедливость...