Чтение онлайн

Понимание того, как это удалось большевикам в прошлом, необходимо для уяснения происходящего в России сегодня.

Настоящая историческая «вина» большевиков, если угодно, заключается не в их мифической связи с кайзером и германским генеральным штабом (даже если бы таковая была), а в прямой узурпации власти. В написанной через год после Октябрьского переворота брошюре «Пролетарская революция и ренегат Каутский», полемизируя с бывшим товарищем по партии, Ленин в запальчивости оговаривается: «Большевики должны были, по мнению Каутского, не брать власти и довольствоваться учредилкой» [147] . Действительно, Учредительное собрание было решением, глубоко выстраданным и улицами Петрограда, и стенами Таврического дворца. Ленинцы получили в нём свою квоту мест, но, конечно, не большинство, в отличие от Советов: из общего количества в 707 избранных на местах депутатов около 400 достались эсерам и лишь около 180 — большевикам; относительного успеха добились также кадеты и другие партии. И хотя выборы впервые в истории России были организованы и прошли в самой демократичной форме — путём всеобщего, равного и тайного голосования, такие результаты большевиков, разумеется, не устраивали. Альтернативой в таких случаях всегда бывала именно узурпация власти теми политическими силами, у которых хватало на это «совести». У большевиков в 1917 г. хватило, хотя Ленина, кажется, это обстоятельство совершенно не удручало: цель, а ею было торжество диктатуры пролетариата, в его глазах вполне оправдывала средства, порой самые негодные. Ведь ни Рябушинских, ни более мелких предпринимателей, ни даже зажиточных крестьян Ленин, как известно, к народу не причислял — только городской пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей, и беднейшее (!) крестьянство. Но в этом и ошибка: количественное меньшинство — такой же народ, причём зачастую его лучшая, передовая часть.

Разгоном Учредительного собрания в январе 1918 г. большевики прервали поступательный ход истории и положили начало череде незаконных свершений. Поэтапное, в течение долгих советских десятилетий укрепление узурпированной власти, её насильственная легитимация, в свою очередь, задержали надолго политическое, экономическое и культурное развитие страны. Не только историческая вина, но и историческая трагедия большевиков заключается в том, что совсем вскоре по получении власти они, к своему удивлению, обнаружили не диктатуру пролетариата, как планировали, а диктат номенклатуры, присвоившей себе право высказываться от имени народа. Именно на это сетовал Ленин в своём предложении XII съезду «Как нам реорганизовать Рабкрин», когда отмечал, что новый советский госаппарат «в наибольшей степени представляет собой пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьёзным изменениям» [148] , и далее, в работе «Лучше меньше, да лучше» (март 1923 г.): «Дела с госаппаратом у нас до такой степени печальны, чтобы не сказать отвратительны, что мы должны сначала подумать вплотную, каким образом бороться с недостатками его, памятуя, что эти недостатки коренятся в прошлом, которое хотя перевернуто, но не изжито» [149] . Но Ленин вновь ошибался, полагая, что проблема коренится в самодержавных привычках чиновников прошлого, в то время как её причины находились уже во вполне сформировавшемся настоящем, что впоследствии точно отметил Бердяев, говоря, что «диктатура пролетариата, усилив государственную власть, развивает колоссальную бюрократию, охватывающую, как паутина, всю страну и всё себе подчиняющую. Эта новая советская бюрократия, более сильная, чем бюрократия царская, есть новый привилегированный класс, который может жестоко эксплуатировать народные массы. Это и происходит».

Ленин не предвидел этого, для него главным ещё в дооктябрьский период оставался союз пролетариата с крестьянством, а в постоктябрьский он уже громко заявлял о том, что нужно «построить государство, в котором рабочие сохранили бы своё руководство над крестьянами, доверие крестьян по отношению к себе» и т. д. Но вновь, кажется, не слишком понимал сути происходящего, хотя смутно отдавал себе отчёт, что рабочие совершенно не готовы к тому, чтобы в одночасье приступить к руководству государством. Ленин подробно рассуждает о том, что «рабочие, которых мы привлекаем в качестве членов ЦКК [150] , должны быть безупречны, как коммунисты, и я думаю, что над ними надо ещё длительно поработать, чтобы обучить их приёмам и задачам работы».

Безусловно, отдельных рабочих, исключительных «самородков», только что оставивших станок, можно было бы и обучить отдельным «приёмам», но пересаживать пролетариат массово в руководящие кресла — ни в коем случае. Однако именно об этом говорил Ленин, когда предлагал XII съезду «выбрать 75–100… новых членов ЦКК из рабочих и крестьян» [151] , а также настаивал на том, что «в число рабочих членов ЦК должны войти преимущественно рабочие… принадлежащие ближе к числу рядовых рабочих и крестьян», то есть выходцы из наименее образованного и культурного слоя. Иначе говоря — люмпен. Из этого могло получиться только то, что и получилось: диктат тёмной и бескультурной партийно-советской номенклатуры, ненавидящей и уничтожающей физически всё образованное и светлое в стране (схема эта, кажется, до сих пор не изжита).

Как именно устанавливался диктат номенклатуры, лучше всего просматривается по переписке Ленина с соратниками по партии в первые, самые сложные месяцы советской власти. Прежде всего оттеснялось или прямо уничтожалось всё, что имело хоть какое-то отношение к ненавидимой Лениным (и не считавшейся им частью народа) буржуазии. Так, 29 декабря 1917 г. (11 января 1918 г.) председатель Совнаркома Ленин телеграфировал командующему советскими войсками на Украине Антонову-Овсеенко: «Харьков, Штаб Антонова, Антонову. От всей души приветствую вашу энергичную деятельность и беспощадную борьбу с калединцами. Вполне одобряю неуступчивость к местным соглашателям, сбившим, кажется, с толку часть большевиков. Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне I и II класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники. Ещё раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся» [152] .

На рудники, кажется, Антонов-Овсеенко, именно тогда никого не сослал (некогда было), но своей излишней революционной решимостью чуть не испортил взаимоотношения большевистского центра с местной властью. Так, в телеграмме от 21 января (3 февраля) 1918 г. Ленин фактически умолял Антонова-Овсеенко быть поаккуратнее в национальном вопросе: «Тов. Антонов! Я получил от ЦИК (харьковского) жалобу на Вас. Крайне жалею, что моя просьба к Вам объясниться не дошла до Вас. Пожалуйста, поскорее свяжитесь со мной (прямым проводом — одним или двумя, через Харьков), чтобы мы могли поговорить с Вами толком и объясниться хорошенько. Ради бога, приложите все усилия, чтобы все и всяческие трения с ЦИК (харьковским) устранить. Это архиважно в государственном отношении. Ради бога, помиритесь с ними и признайте за ними всяческий суверенитет. Комиссаров, которых Вы назначили, убедительно прошу Вас сместить. / Очень и очень надеюсь, что Вы эту просьбу исполните и абсолютного мира с харьковским ЦИК достигнете. Тут нужен архитакт национальный. / По поводу побед над Калединым и К° шлю самые горячие приветы и пожелания и поздравления Вам! Ура и ура! Жму крепко руку. / Ваш Ленин» [153] .

Однако все изначальные благие пожелания Ленина о том, чтобы руководители партии и правительства относились бы с осторожностью к вопросам межнациональных отношений (как, впрочем, и к любым другим вопросам) так и остались благими пожеланиями: ничто уже не могло остановить грубого давления партаппарата, начинённого сугубо пролетарским — в соответствии с ленинскими же рекомендациями! — видением основ построения многонационального государства и общества. И Ленину в дальнейшем оставалось лишь констатировать ухудшение ситуации. Так, в части своих предложений XII партсъезду «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», продиктованной в декабре 1922 г., Ленин с ужасом отмечал: «Если дело дошло до того, что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия, о чём мне сообщил тов. Дзержинский, то можно себе представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея „автономизации“ в корне была неверна и несвоевременна» [154] .

Однако с необразованным пролетариатом и крестьянами во главе любая идея, а не только «идея» автономизации, была заведомо обречена на провал — вот чего ещё трагически не понимал Ленин.

Что касается Антонова-Овсеенко, то правда и то, что, будучи председателем комиссии ВЦИК по ликвидации крестьянского восстания на Тамбовщине в 1921 г., он своим приказом по губернии предписывал «семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда… В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать» [155] . И расстреливали, сжигали, разбирали… Правда и то, что Антонов-Овсеенко с самого начала входил во все большевистские органы власти, начиная с поста наркомвоена в первом советском правительстве, включая коллегию НКВД, а в 1934–1935 гг. успел побывать даже в чине генерального прокурора РСФСР. И, может, не столь важно, что в 1923 г. он стал одним из подписантов знаменитого «Письма 46-ти» с рассуждениями о необходимости демократизации внутрипартийной жизни, после чего был смещён с поста начальника политуправления Реввоенсовета и отправлен в дипломатическую ссылку. Как, может, не важно и то, что с поста генпрокурора РСФСР в 1936 г. он был также смещён и отправлен на работу за рубеж, в Испанию. Хотелось бы думать, что это случилось из-за его несогласия с методами другого генпрокурора, Вышинского, как и в целом с набиравшими обороты массовыми репрессиями. Но ведь не выступил Антонов-Овсеенко против репрессий, не защитил товарищей по партии…

Сделать это громко в то время смог, кажется, один только Фёдор Раскольников, да и то будучи за рубежом, где, как он надеялся, его не достанет длинная рука НКВД (тщетно надеялся: достала). В написанном в 1939 г. открытом письме Сталину Раскольников бросил тяжкие и справедливые обвинения прямо в лицо могущественному генсеку: «Над гробом Ленина Вы принесли торжественную клятву выполнить его завещание и хранить, как зеницу ока, единство партии. Клятвопреступник, Вы нарушили… это завещание Ленина. Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы. А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко? / Вы арестовали их, Сталин. / Где старая гвардия? Её нет в живых. / Вы расстреляли её, Сталин. / Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей. / В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги. / Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию „Ленина-Сталина“, которая служит удачным прикрытием вашего единовластия. / Вы создали её не на базе общей теории и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным для её членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением любви к Сталину. / Вы — ренегат, порвавший со вчерашним днём, предавший дело Ленина» [156] .

Круг замкнулся. Диктатура номенклатуры от имени пролетариата уничтожила тех, кто привёл пролетариев к власти. Ведь полуграмотным «пролетарием» был и сам Коба-Джугашвили-Сталин. Кроме того, Сталин не хотел (да и не смог бы) противиться трансформации власти революционной во власть самодержавную, логику которой описал впоследствии Николай Бердяев: «Большевизм есть третье явление русской великодержавности, русского империализма, — первым явлением было московское царство, вторым явлением петровская империя. Большевизм — за сильное, централизованное государство. Произошло соединение воли к социальной правде с волей к государственному могуществу, и вторая воля оказалась сильнее. Большевизм вошёл в русскую жизнь как в высшей степени милитаризованная сила. Но старое русское государство всегда было милитаризованным. Проблема власти была основной у Ленина и у всех следовавших за ним. Это отличало большевиков от всех других революционеров. И они создали полицейское государство, по способам управления похожее на старое русское государство» [157] . С этой логикой очень естественно соединились и гармонировали болезненные амбиции Сталина. И Ленин обращал внимание товарищей по партии на эти амбиции, когда в одном из писем к XII съезду ещё в декабре 1922 г. с тревогой писал: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью» [158] .

Но была ли, даже при всей логичности размышлений Бердяева, хотя бы видовая альтернатива сталинизму — тому дикому и по сути феодальному общественно-политическому строю, который установился вскоре после смерти Ленина? Конечно, была. Хотя бы потому, что в упомянутых письмах к съезду Ленин прямо настаивал на смещении генсека: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.» [159] .