Чтение онлайн

Ленина беспокоит плохая связь с Россией, он ощущает все минусы своей плохой информированности о положении дел внутри партии (непосредственно в России). Интеллектуалы из его окружения оказываются неадекватными его представлениям о типе профессионального революционера. В письмах Луначарскому он делает критические замечания (весьма характерные!) по адресу Ольминского, Лепешинского и некоторых других старых большевиков. «Галерка», который год назад вполне устраивал его в борьбе с мартовцами, в условиях революции кажется ему никуда не годным — «добер он уж очень» [212] . Жесткость и беспощадность, — вот свойства, необходимые профессиональному революционеру, особенно в условиях начавшейся революции. Представители старой народнической и марксистской интеллигенции, воспринявшие ленинский большевизм на теоретическом уровне, к революционной практике в большинстве своем были явно не приспособлены. Хотя присутствовали и исключения — М. Лядов, П. Красиков, Леонид Красин. Необходимы новые кадры, и Ленин уверен, что революция сама выпестует эти кадры. В письме Луначарскому от 02.08.05 Ленин критикует ЦК, который «тоже добр слишком, тоже страдает недостатком цепкости, оборотливости, чуткости, неуменьем политически использовать каждую мелочь в партийной борьбе» [213] .

Ленина явно тяготит пребывание в Женеве (формально в этом есть необходимость — ведь он заграничный представитель ЦК и редактор «Пролетария», но…), он понимает, что в этом есть какая-то двусмысленность — вождь партии находится в «прекрасном далеке». Все значащие фигуры его окружения — в России, Луначарский уехал в Италию, и лишь Вацлав Боровский на некоторое время задержался в Женеве. А.А. Богданов в Москве выпускает газету «Рабочий», Л.Б. Красин (при помощи М.М. Литвинова) занимается техническими вопросами (типографии и оружие), другие члены ЦК разъезжают по России, агитируя местные организации за признание решений третьего съезда. Правда, некоторые комитеты вообще предпочитают не относить себя ни к той, ни к другой фракции. Так, например, Орловско-Брянский комитет, заслушав доклад о третьем съезде РСДРП, не признал «для себя возможным стать на ту или иную точку зрения» и рекомендовал «меньшинству», не представленному на съезде, «слиться с партией», заявив в то же время, что «в районе своей революционной работы он не будет делать различия между товарищами из «меньшинства» и «большинства», равно считая их членами единой Российской с.-д. рабочей партии». В низовых организациях РСДРП раскол явно не понимали и не принимали. Ленин знал об этом, и это тоже не могло его не беспокоить.

Не менее беспокоит его и столь быстрое оформление легальной, по сути, либерально-монархической оппозиции. В июле один за другим проходят три съезда буржуазно-оппозиционных кругов: съезд промышленников и торговцев 4–6 июля в Москве; съезд «Союза союзов» в Финляндии 1–3 июля (под идейным руководством лидеров «Союза освобождения»); съезд земских и городских деятелей в Москве 6–8 июля. Ленин отвечает на эти события статьей «Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти» («Пролетарий» № 10 от 20 июля (2 августа н. ст.) 1905 г.). Ленин еще раз высказывается по вопросу о характере буржуазной демократии, «представляющей интересы имущих классов, отстаивающей дело свободы непоследовательно и своекорыстно». Буржуазия, по мнению Ленина, вынуждена прибегать к помощи народа, идти к нему, потому что без него она бессильна бороться с самодержавием. В ход пускаются довольно язвительные эпитеты — «торгаши», «маклеры». И вновь все сводится к одному выводу: «Победа восстания не будет еще победой народа, если она не поведет к революционному перевороту, к полному свержению самодержавия, к отстранению непоследовательной и своекорыстной буржуазии, к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства».

Между тем, манифест 6 (19) августа возвестил о возможном созыве Государственной думы (названной по фамилии министра внутренних дел «булыгинской») не позднее половины января 1906 года. Еще до опубликования манифеста в «Пролетарии» появляется статья «Бойкот булыгинской думы и восстание», в которой Ленин вновь бьет в одну и ту же точку, в очередной раз призывая «звать к восстанию… звать к немедленной организации революционной армии».

В сентябре 1905 года в Риге состоялась Всероссийская конференция социал-демократических организаций по вопросу об отношении к булыгинской думе. Абсолютное большинство высказалось за бойкот.

Накануне, в конце августа, Ленин пишет черновые наброски статьи, известные под названием «Рабочий класс и революция». Этот документ, по существу, представляет конспективное изложение взглядов Ленина на желательное развитие событий, а именно: приход к власти революционного правительства в ходе вооруженного восстания. Ленин убежден, что в этом заинтересован только русский рабочий класс, который должен повести за собой мелкобуржуазные слои города и деревни.

Надо отметить, что большевики в этот период почти не интересовались организацией профессиональных союзов, в то время как многие меньшевистские организации целиком сконцентрировались на этой работе. И в этом был определенный смысл. Меньшевики тоже не особен-

но верили в самодостаточность рабочего движения, но, в отличие от большевиков, стремились организовать его не через подпольные партийные структуры, а через профессиональные союзы, предназначенные для легальной деятельности. Без этой работы вряд ли было бы возможно столь быстрое развитие событий, последовавшее в сентябре-октябре 1905 года и имевшее своим результатом Октябрьскую всероссийскую политическую стачку. Поэтому можно смело сказать, что, несмотря на раскол, меньшевики и большевики в этот период как бы дополняли друг друга в своей революционной практике, и развитие событий до определенного момента работало на их программу. Меньшевизм ведь в принципе не отвергал восстание, а обставлял его проведение множеством условий. В основе признания права на поддержку восстания со стороны социал-демократии была заявлена «объективная обусловленность» этого восстания. По мнению меньшевиков, надо было, чтобы массы и сама ситуация в России «созрели» для восстания. Весь вопрос заключался в степени «зрелости». А вот что делать, если восстание победит — для меньшевиков этот вопрос составлял серьезную проблему, в отличие от большевиков, для которых ответ был ясен — брать власть.

Между тем события в Москве в период сентября — октября 1905 года показали, что успешное развитие революции возможно лишь на базе широкой коалиции оппозиционных сил. Движение началось с митингов и собраний в университетских аудиториях (незадолго до этого университетам вернули автономию в очередной раз), и студенчество проявило себя как наиболее активная составляющая революционного движения на этом этапе. Затем движение перекинулось на уже оформивших свои профессиональные союзы рабочих. В последней декаде сентября начались забастовки булочников и типографских рабочих. 25 сентября в Москве был образован Совет депутатов от типографий, попытавшийся взять на себя координацию забастовочного движения [214] . Затем забастовка перекинулась на железные дороги. 7 октября прекратилось движение на московско-казанской железной дороге, а к 15 октября бастовали уже все железнодорожные служащие Европейской России. 12 октября забастовали Московский городской почтамт и телеграф, а затем и рабочие центральной электрической станции, после чего остановился трамвай. К забастовке присоединились рабочие большинства московских заводов и фабрик, банковские служащие, чиновники некоторых других ведомств. Забастовка стала всеобщей. Именно к этому призывал Ленин еще несколько месяцев назад, но сама эта забастовка стала результатом деятельности не только и не столько большевиков, сколько тех оппозиционных сил, для которых главным смыслом революции было провозглашение конституции. Только на основе этого лозунга было возможно столь предельно широкое объединение оппозиционных сил в октябре 1905 года.

Знаменитый царский манифест 17 октября 1905 года стал реальностью в результате двух факторов: массового организованного забастовочного движения (в Петербурге не было освещения, бастовали аптеки, типографии, почта, телеграф, и даже Государственный банк) с одной стороны, с другой — целенаправленного давления на царя С.Ю. Витте и поддерживавшей его группы высокопоставленных чиновников. Николай вначале склонялся к решительным действиям, но топить революцию в крови означало запятнать и свою репутацию перед Европой. Царь не пошел на установление диктатуры по той простой причине, что с диктатором надо было делиться властью (вполне возможно ее было и потерять), а дарование манифеста давало, по крайней мере, передышку без особого ущерба для его царских прерогатив. Действительно, правовая основа нового государственного строя вызывала в последующем неоднозначные толкования и даже иронию. Профессор М.А. Рейснер, например, писал об «абсолютизме, принявшем формы лжеконституционализма», а Готский альманах дал такую трактовку юридических основ государственного строя: «Конституционная империя с самодержавным царем» [215] .

Ленин оценил появление Манифеста 17 октября как первую победу революции, но эта оценка говорит как раз о том, что социально-психологический аспект происходящих событий Лениным не воспринимался. Он оценил появление этого документа в рамках своей «шахматной» логики, как очередной удачно отыгранный у самодержавия ход. Ленин был убежден, что революционный процесс находится на подъеме, что эта уступка самодержавия активизирует энергию масс, и, прежде всего, пролетариата. Как мы увидим, в данном случае «марксистско-плехановские очки» помешали правильному анализу реальной ситуации. Оценка текущих событий исключительно с точки зрения классовой борьбы и идеализация категории «пролетариат» в очередной раз подводит Ленина. Иногда он противоречит сам себе, сочетая глубокий и проницательный анализ политической ситуации с более чем сомнительными выводами. В данном случае Ленин не осознал, что дарование манифеста выбивает из революционного процесса не только буржуазию (для него это был даже желательный момент), но и значительные мелкобуржуазные слои города и деревни, т. е. те слои, которые он видел потенциальными союзниками «пролетариата» в борьбе за временное революционное правительство. Их революционность и их «демократизм» Ленин явно переоценил. Кроме того, в своей статье «Между двух битв» (последней статье, написанной в ноябре на пути в Россию), Ленин уже «хоронит» и Государственную думу. «Государственная дума, эта презренная и гнусная комедия народного представительства, оказалась похороненной: ее разбил вдребезги первый удар могучего пролетарского натиска» [216] . Ленин воспринимает события в России как приближение к гражданской войне, для него свобода на основе царской бумажки неприемлема. «Толкуют о свободе, говорят о народном представительстве, ораторствуют об учредительном собрании, и забывают постоянно, ежечасно и ежеминутно, что все эти вещи — пустые фразы без серьезных гарантий. А серьезной гарантией может быть только победоносное народное восстание… Полную свободу выборов, полную власть учредительного собрания может обеспечить только полная победа восстания, свержение царской власти и замена ее временным революционным правительством… Долой же всякое лицемерие, всякую фальшь и всякие недомолвки! Война объявлена, война кипит, мы переживаем маленький перерыв между двумя битвами. Середины не может быть… Кто не за революцию, — тот черносотенец» [217] .

Надо заметить, что эта статья, написанная эмоционально и хлестко, лучше других раскрывает психологию Ленина, его «манихейское», черно-белое восприятие реальности. В этой статье одной фразой — «гражданская война не знает нейтральных» — Ленин обозначил те черты своего мировосприятия, которые в будущем принесут ему недобрую репутацию. И, — что надо отметить особо, — эта статья объясняет, почему Ленин в ноябре 1905 года бросился в Россию. Он был уверен в грядущей гражданской войне, которая, рано или поздно, выведет на первые роли партию большевиков в качестве представителя интересов революционного пролетариата.

Сама большевистская партия в эти осенние месяцы 1905 года довольно быстро превращается из строго законспирированной организации профессиональных революционеров в действительную партию, начинающую создавать наряду с подпольными ячейками и полулегальные структуры. Тон задавал Петербургский комитет, в который в то время входили В. Невский, М. Эссен, И. Теодорович, А. Шотман, П. Красиков, Н. Крыленко. В ноябре 1905 года была проведена реорганизация партийных структур, после чего основой партийной организации стали заводские и фабричные социал-демократические группы («ячейки»). Эти группы избирали из своего состава заводской или фабричный комитет и представителей в районный комитет, по одному на 10 членов партии. Кроме этих выборных представителей в районный комитет входили также представители коллегии пропагандистов и агитаторов. При Петербургском комитете работали т. н. «агитаторская», пропагандистская, литературная и военно-боевая коллегии (последняя под руководством Николая Скрыпника и Владимира Невского) [218] .